— Это вы-то мучаетесь? — возмутился юноша, и вздрогнул, когда его пленница грохнула кружкой по столу. Тёмные глаза горели злым огнём, когда она наклонилась к нему ближе. Они сидели рядом, их колени соприкасались.
— Золотце, ты, конечно, долбаный рыцарь и всё такое, — резко, отрывисто говорит она, и глаза её горят, яростные и правдиво-злые, — но послушай меня. Сейчас я скажу тебе, и скажу один раз; не проси повторять, не задавай тупых вопросов, скажи «да, мастер, принято» — и мы не потратим лишнего времени. Мы с тобой на Вольном Берегу. На моих руках кандалы. Ты всё ещё упираешься, но дороги уже сейчас в таком состоянии, что быстро мы до Мелтагрота не доберёмся. Мы ближе к Тиакане. В пяти днях езды, если я не ошибаюсь, долина Исмей, и там до сих пор стоят мои войска. Сейчас это пять сотен ребят в гарнизоне. У нас будет сила, чтобы вместе отправиться в военный суд, а уж там вернёшь меня престолу, праведник; но делать крюк по южному берегу сейчас, вдвоём, — это безумие.
— Вернуть вас князю правильно…
— Хрена с два! — рыкнула она, поднимая руки к груди и наступая на него, нос к носу, сузив глаза, как разъярённая кошка. — Если ты хочешь быть рыцарем, то изволь знать, что, кроме твоего грёбаного кодекса, или свода, или героических песен, есть ещё такая штука, как присяга. И все мы присягаем закону, дружок; не королевской заднице на троне, даже не самому трону, а закону, который соблюдается вокруг трона. Он простой, как мой удар, если свести к одной фразе: не гадь своим. И всё. Это — то, за что ты получил по шее от Тьори Кнута. Тебя волнует, кого и за что я зарезала, когда ты ещё даже не родился? Да тебе чхать на это. Ты хочешь быть хорошим. Не хочешь гадить, не хочешь, чтобы гадили тебе.
Она перевела дыхание, подсунула правую кисть ему под нос.
— Вот. Смотри, я тоже была хорошей. Это, а ещё обгорелую задницу, поясок с биркой и долбаное звание, вот что я получила. Где оно сейчас? Звание, пояс, доброе имя? А это, — она встряхнула рукой, стиснула зубы, — со мной до конца. Так что не обманывайся, мальчик, меня ты точно не обманешь. Хочешь славы, доспехов и мокрых между ног девиц — купи. Хочешь служить закону до конца? Знай цену — и плати её.
— Это считается? — пробормотал Левр, внезапно обнаруживая свою кружку пустой. Он поманил подавальщика. Туригутта отпрянула назад.
— Что — считается?
Левр задумался, оглядываясь, сколько из присутствующих так же скрывались от преследователей, как и они. Были ли среди них те, кто, как он когда-то, обещал себе никогда не прикасаться к опьяняющим напиткам? Были ли такие, что, как и он в Школе, не пропускали ни одну из обязательных молитв? Носил ли кто-то за пазухой драгоценный тептар, а на поясе — дедов меч?
Или у кого-то из них за плечами была дорога, подобно той, что прошла Туригутта Чернобурка?
— Ваше нытьё, — слегка заплетающимся языком выговорил рыцарь, — это засчитывается как история? Вы ведь ещё должны мне историю. И не одну.
И — он сам удивился, что был так рад услышать её циничный, скрипучий, раздражающий хохот в ответ.
***
Тури скучала по своим парням. Конечно, не только по ним — она скучала по всему войску в целом. По шатрам и палаткам. По ругани. По унылому лицу войскового Наставника, роняющего из рукавов своего длинного одеяния чулки какой-нибудь шлюшки. По умелым рукам Русара, всегда знавшего, как починить и построить всё что угодно. По тёплому, хоть и храпевшему безбожно Бритту с его широкими плечами и улыбчивым шрамированным ртом…
Она выругалась. Как же славно было жить среди соратников, равной среди равных! Бедный Мотылёк ничего не умел, всё давалось ему с трудом, хоть он и не жаловался, лишь страдальчески вздыхал. Отчасти Тури винила Школу в этом, упиравшую на теоретические знания, тренировки личностных качеств, начисто упускавшую подготовку боевую.
А о полной неграмотности в области землеустройства, политики и других более важных наук Туригутта готова была вещать в самых нелестных выражениях.
Но гораздо чаще, глядя на него, она вспоминала, какой сама была в первые дни в рядах войска Ниротиля. До того, как стала одной из его воинов, пусть и без звания. После того, как он спас её, он и его ребята.
Она словно закрыла глаза в родной степи, на стоянке отца — а открыла в новом, другом мире. Более жестоком. Кровавом. Полном свободы. В нём говорили на других языках, ели другую еду. Иначе подковывали и запрягали лошадей. Другими жестами сопровождали слова. Не верили в знакомые с детства приметы.
И был Тило, снисходительный без высокомерия, отвечавший на сотни вопросов, терпеливо сносящий выходки, причиной которым было её раненое самолюбие. Тило, чьей тенью она стала. Тило, у чьих ног спала спокойным сном.
