Она плохо помнила свои первые дни в рядах воинов Элдойра. И вспоминать было сладко и больно, потому что это не могло повториться. Никогда не могло. Удивление, когда она обнаруживала целую новую жизнь, неизвестную ей в далёких степях Руги, недоступную даже на переправах. Как прозревшая, она смотрела на мир и видела его без прикрас — во всей его красоте и уродстве. Слышала ругань, богохульственные вопли, крики шлюх — и слышала слова, которыми друзья прощались перед боем. Видела кровь и смерть — и, стесняясь самой себя, наблюдала истории чужой любви, о которой никто даже не пытался сложить песен.
Не обходилось без недоразумений. Тило помирал от хохота, когда она, пылая желанием принести пользу новой семье, угнала в одиночку стадо овец у одной из союзных стоянок, и их пришлось гнать обратно. Овцы блеяли и отказывались идти.
Ну, которые остались после ночного пиршества дружины.
Той, прежней дружины, до победы, оставившей только треть из них.
И не хотелось Тури плакать по ним, но она не могла не вспоминать их, себя и всё, что ушло навсегда, подумать только, навсегда! — высохло в земле, как говаривали в Руге. Она не хотела верить, что в сухую землю суждено превратиться ей самой. Ещё было слишком рано. Она не всем ещё и не всё доказала. Она не успела насладиться жизнью и свободой.
Наверное, это успеть невозможно, сколько ни проживи.
…Юноша слушал её сбивчивые, чересчур эмоциональные речи внимательно, в конце икнул и тут же принялся извиняться. Глаза у него подозрительно блестели и покраснели.
— Это не целая история, мастер, — тем не менее, высказался он, — ни одной битвы.
— Йе, мальчик, ты наглеешь! — одобрительно присвистнула Тури, поднимая руки. — Вторую половину истории получишь, когда я получу ещё выпить — и твоё обещание: сегодня ночью я сплю у стенки, а ты на краю.
— Я могу лечь на полу, — пробормотал Мотылёк. Не очень, впрочем, уверенно.
— Ты замёрзнешь, я замерзну, наши лица обглодают крысы. Или здешние домашние жучки-сверчки.
— Это загорные лесные тараканы. И они не плотоядные.
Тури вздохнула. Всё в нём хорошо, пока не доходит до его этой книжонки-тептара, стишков о героях древности и совершенно невыносимого занудства о морали и нравственности. Ну и о ползучих членистоногих, к которым по необъяснимой причине юноша питал слабость и интерес.
До своего угла они добрались без приключений — буйства в трактире не наблюдалось, даже самые отчаянные пьяницы старательно делали вид, что ослепли, стоило их осоловелым глазам случайно пасть на Левра. Тури вынуждена была признать, что он являл собой пример образцового рыцаря. Разве что доспехи были с чужого плеча. Но об этом зрителям было знать не обязательно. Меч, хоть Мотылек и поднимал его с трудом, тоже впечатлял: не чета саблям кочевников, он словно упал в руки бедному юнцу из той самой эпохи героев, которой он бредил днём и ночью.
Что и говорить о манерах — не всякий благородный умел быть таким галантным господином, тогда как в Мотыльке галантность казалась свойством врождённым. Возможно, так оно и было.
Тури поморщилась, думая о том, что однажды он обязательно спросит её об ожогах, стоивших пальцев на правой руке и шрамов на лице и шее. Спросит — и получит правдивый ответ, который ему вряд ли понравится. Потому что он не нравился и самой Чернобурке. Подумать только, этот мальчик — сын коварного Лияри, чей заговор едва не стоил ей жизни! «Допустим, мальчик пошёл в мать», — трусливо договорилась с собой Туригутта.
А всё ж таки галантен он был, как отец, и обольстителен не меньше. Даже на тесной койке умудрился расположиться так, чтобы почти не соприкасаться с ней телами.
— У меня руки слегка заняты цепью, если ты не заметил, — не выдержала Тури, когда юноша заворочался в очередной раз. — Даже если бы я попыталась до тебя домогаться, это мне не удалось бы.
— Я всё думал, как вам удалось выбраться из той ямы, — ответил тихо Мотылек, — покажете?
— Это правильно ты задумал, учиться полезно, — одобрила Тури и зевнула, нарочно устраивая голову ему на плечо — крепкое, мускулистое и упоительно тёплое, — но сейчас маленькие детки должны спать. А теперь слушай колыбельную.
И запела «Волшебный родник», радуясь его возмущённому сопению у уха.
***
Левр поймал себя на том, что начинает привыкать.
Привыкать к отсутствию удобств, к постоянной лёгкой настороженности наяву и во сне, к тому, что им руководит его же пленница. Он был нужен ей так же, как и она ему: Туригутта не знала ни слова на суламитской хине, весь её вид вызывал закономерные вопросы и немедленные подозрения у любого, кто её встретил бы, а скованные руки ограничивали бы возможность защититься.
