Он выглядел да и вел себя в то время крайне нагло. Этакий хлыщ в кепочке и модном светлом плаще, плотный, с красивой гладкой физиономией и выпуклыми дерзкими глазами. Лысина уже намечалась, но была почти незаметна.
Без слов, прищурив глаза в нагловатой улыбке, он протянул ей бумажку на подпись. Она удивилась, рассмеялась, спросила, что это. И тут же подписала. Почему-то не захотелось уходить так сразу.
– Вы тут одна? – поинтересовался он.
Она взглянула рассеянно и удивленно.
– Я здесь с тетушкой. Маминой сестрой. Мама недавно умерла.
– А муж?
Она ответила не сразу, с запинкой.
– Зачем вам? Я же не спрашиваю, женаты вы или нет?
– И напрасно. Я не женат. Это к сведению. И еще я предпочитаю женщин постарше.
Она смерила его надменным взглядом, в котором читалось: «Ну и хам!»
Но его и это не проняло, напротив, подзадорило.
– Между прочим, могу вас ссудить деньгами на ремонт. У вас тут, как я вижу, полное запустение. А у меня сейчас будут строить. Перестраивать чердак. Хотите, попрошу поработать и у вас? За мой счет, разумеется.
И снова она ответила не сразу. Ей нужно было время, чтобы осмыслить меру его наглости.
– Неужели вы думаете, что я возьму ваши деньги?
Не возьмет? Он поглядел на нее внимательнее. Ну да, красивая еврейская женщина. В каком-то позднем – втором? третьем? – расцвете. Умница, видно по глазам. И гордячка – тоже по глазам. Все хорохорится, хотя и не такие сейчас тонут в житейском море…
Деньги у него брали все знакомые дамы, если он им предлагал. Он и был им интересен в основном деньгами, которые у него водились. После развала Союза он подрабатывал тем, что рисовал узоры для гобеленов, которые потом ткались и за большие деньги продавались «новым русским». Дело шло бойко. И он был достаточно щедр, чтобы давать полученные деньги взаймы, а чаще просто дарить своим мимолетным подружкам.
Кроме того, он содержал семью в Америке, посылая бывшей жене и дочкам каждые несколько месяцев крупные суммы.
От ее ответа он просто остолбенел. Что-то с ним случилось, даже в теле все разладилось. Вдруг дико заболел живот. Пробормотав что-то невнятное, он зашел в туалет. Чужой туалет в чужой квартире – такого с ним еще не случалось!
И чем она, интересно, зарабатывает? Да еще с теткой!
Живот скрутил какой-то спазм – от нервности и внезапного волнения. Потоптавшись в туалете, он вышел. Воду на всякий случай спустил.
В коридоре ее не было, но она тут же появилась. Оба были смущены.
– Простите, – сказал он, избегая на нее глядеть. – Вообще-то я художник.
И понял, что с этого надо было начинать. Ее лицо загорелось интересом.
– Разве еще остались художники? Впрочем, у меня профессия не менее архаичная. Литературовед. Да еще занимаюсь Пушкиным! Ранней лирикой.
– Об этом даже я кое-что слыхал. Лицейский период – в школе это так называлось.
– Фантастический период! – подхватила она. – Один исследователь придрался к строчкам: «слыхали ль вы?» Ему там почудились львы. А музыки он не услышал.
Она посмотрела на Сола с сомнением, но все же прочла, растягивая звуки, словно это была песня:
Слыхали ль вы за рощей в час ночной Певца любви, певца своей печали…
– И что, этим можно сейчас жить? – вклинился он со своим «реалистическим» вопросом, стараясь не поддаваться поэтическому гипнозу.
– Нет, конечно, это для души. А вообще-то преподаю литературу в школе. В старших классах. Там, где лицейский период.
– И где вспоминаются львы. Клетка со львами, – заметил он.
– Очень точно, – рассмеялась она. – Помню, в первый раз я должна была замещать внезапно заболевшего учителя. Так меня директор прямо втолкнула в класс. А там уж пришлось выкручиваться. Как со львами, тиграми и маленькими хваткими собачками.
– Лиля, с кем это ты так долго разговариваешь? – послышался из глубины квартиры дребезжащий старческий голос.
– Сейчас приду.
Она вновь замкнулась и посмотрела на него отрешенным взглядом.
Он понял, что нужно уходить, но уходить не хотелось, словно он пришел домой. Словно наконец нашел свою квартиру, свою женщину, свою старую родственницу. (Родители Сола умерли в его раннем детстве, а со всеми «доброжелательными» родственниками он впоследствии резко порвал. Воспитавшая его няня тоже давно умерла – единственный по-настоящему близкий ему человек.)
– Я пойду, – сказал он нерешительно, точно ждал, что она его остановит.
Не остановила.
Он вышел из этой квартиры очень счастливый и очень несчастный. Словно понимал, что ничего простого и легкого тут не будет. Но такой окрыленности, такой радости, таких нелепых и странных, таких мучительных и страстных ощущений у него прежде никогда не было.
