Джимми следит, как широкий серьезный рот дяди Джеффа произносит слова, и не дотрагивается до сочной бараньей котлеты.
– Ну, чем же ты намерен быть? – Дядя Джефф нагибается к нему через стол и глядит на него выпуклыми серыми глазами.
Джимми поперхнулся кусочками хлеба, краснеет и наконец говорит, заикаясь:
– Чем хотите, дядя Джефф.
– Значит, ты этим же летом будешь работать в течение месяца у меня в конторе? Войдешь во вкус работы и заработка, как подобает мужчине? Приглядишься, как делаются дела?
Джимми кивает.
– Ну-с, ты пришел к чрезвычайно разумному решению, – басит дядя Джефф, откидываясь на спинку кресла; полоса света пробегает по его серо-стальным волосам. – Между прочим, что ты хочешь на десерт? Когда-нибудь, Джимми, когда ты будешь крупным дельцом, через много лет, ты вспомнишь этот разговор. Это начало твоей карьеры.
Девица у вешалки улыбается из-под презрительной башни белокурых волос, подавая Джимми его шляпу: среди великолепных котелков, канотье и величественных панам, висящих на крючках, она выглядит помятой, грязной и поношенной. В его желудке что-то кувыркается, когда лифт начинает спускаться. Он выходит в переполненный народом мраморный вестибюль. Не зная, куда идти, он некоторое время стоит, прислонившись к стене, засунув руки в карманы, наблюдая толпу, которая локтями прокладывает себе дорогу к вращающейся двери. Розовощекие девицы жуют резинку, востроглазые девицы с челками, желтолицые мальчики его возраста, юные франты в шляпах набекрень, потнолицые посыльные, перекрестные взгляды, подрагивающие бедра, тяжелые челюсти, жующие сигары, худые, вогнутые лица, плоские тела молодых мужчин и женщин, брюхатые старики – все течет, толкаясь, шаркая, через вращающиеся двери на Бродвей, с Бродвея, двумя бесконечными потоками. Поток засосал Джимми, он выносит его из дверей и опять в двери днем, и ночью, и утром, вращающиеся двери выдавливают из него годы, как фарш из сосиски. Внезапно все его мускулы каменеют. Дядя Джефф может провалиться к черту вместе со своей конторой! Эти слова звучат внутри его так громко, что он оглядывается по сторонам, не услышал ли их кто-нибудь.
Пусть все они идут к черту! Он расправляет плечи и прокладывает себе дорогу к вращающейся двери. Он наступает кому-то на ногу.
– Смотрите, куда идете, черт бы вас взял!
Он на улице. Резкий ветер набивает ему рот и глаза пылью. Он идет вниз к Бэттери, ветер дует ему в спину. На кладбище Святой Троицы стенографистки и конторские мальчики едят сэндвичи среди могил. Чужеземцы толпятся у пароходных пристаней. Светловолосые норвежцы, широколицые шведы, поляки, чумазые, низкорослые, пахнущие чесноком жители средиземного побережья, огромные славяне, три китайца, несколько человек ласкарийцев. В маленьком треугольнике перед таможней Джимми поворачивается и долго смотрит в глубокую воронку Бродвея, лицом к ветру. Дядя Джефф может провалиться к черту вместе со своей конторой!
Бэд сел на край койки, потянулся и зевнул. В комнате пахло потом, кислым дыханием и мокрой одеждой. Храп, стоны и бормотание спящих, скрип кроватей. Где-то далеко горела тусклая, одинокая электрическая лампочка. Бэд закрыл глаза и уронил голову на грудь. Господи, как хорошо было бы заснуть. Боже мой, как хорошо было бы заснуть. Он крепко обхватил колени руками, чтобы сдержать их дрожь. Отче наш, иже еси на небеси, как хорошо бы заснуть.
– В чем дело, дружище? Не можете уснуть? – послышался спокойный шепот с соседней койки.
– Никак не могу.
– Я тоже.
Бэд посмотрел на большую голову с курчавыми волосами. Сосед облокотился на кровать.
– Гнусная, вонючая, вшивая дыра, – продолжил он так же ровно. – А стоит сорок центов. Чтоб они провалились вместе со своими ночлежками…
– Давно вы в этом городе?
– В августе будет десять лет.
– Господи…
С другого конца комнаты кто-то зашипел:
– А ну-ка, вы, заткнитесь! Тут вам не пикник!
Бэд понизил голос:
– Как подумаешь, что я столько лет мечтал попасть в этот город… Я родился и вырос на ферме.
– Почему же вы не едете обратно?
– Не могу.
Бэду было холодно; он пытался осилить дрожь. Он натянул одеяло до самого подбородка и, завернувшись в него, смотрел на говорившего.
– Каждую весну я говорю себе: я уйду, поселюсь там, где трава, лужайки, где коровы идут с пастбища, – и все никак не могу уехать. Привязался!
– Что вы все это время делали в городе?
– Не знаю… Большей частью сидел на Юнион-плейс, потом в Медисон-сквер. Был в Хобокене, и в Джерси, и Флэтбуше, а теперь я – бродяга с Баури.
– Клянусь, я сбегу отсюда завтра же! Страшно тут… Больно много фараонов и сыщиков…
– Вы могли бы просить милостыню… Но послушайтесь моего совета: возвращайтесь на ферму к старикам, и все пойдет на лад.
Бэд соскочил с кровати и грубо схватил собеседника за плечо:
