Пришли рабочие, принесли инструменты для кладки памятника. Вспугнули тишину звуком лопат и веселым смехом. Затем уважительно взглянули на Давида и притихли. Поняли, что человеку не до веселья. Первым делом они отбросили в сторону венки, которые напомнили Давиду не понадобившиеся спасательные круги. Венок Диты осыпа́лся засохшими полевыми ромашками. Только она могла знать, что мама любила ромашки больше других цветов. Только она…
Дорога в Иудее вела между молчаливыми камнями, сплетенными с землей зеленой вязью травы. В открытое окно автомобиля лился далекий и протяжный голос муэдзина, собирающий жителей на дневную молитву. В районе Иерусалима Давид взял тремписта – высокого мальчишку, солдата, напомнившего ему Максима. Мальчик добирался в Эфрат. В машине он задремал, обнявшись со своим автоматом «Галиль» и зябко поеживаясь от свежего сухого ветра Иудеи. Перед поворотом на Бейтар-Илит солдатик вышел, чтобы поймать следующую попутку, игнорируя строгие армейские указания. Он спешил на день рождения друга, а увольнительная была короткой. Давид только вздохнул.
Перед городским шлагбаумом Бейтар-Илита Давид надел заранее приготовленную кипу. Так всегда просила его Дита. Чтобы не быть белой вороной, говорила она. Но в своей шелковой кипе с зеленым орнаментом, сохранившейся после бар-мицвы Максима, он никак не вписывался в местное черно-белое мужское население. Поэтому, быстро купив в маленьком продуктовом магазинчике слоеное печенье со сложной печатью кашрута, Давид поехал по центральной улице Рабби Акива к своей тете Эдит.
Прошло почти двадцать лет с того дня, когда Дита провожала их в Израиль. Плакала, обнимая маму. Мама трогательно гладила ее по голове. Женька с мужем, оба румяные с мороза, в джинсах и ярких куртках-пуховиках, влетели в последнюю минуту в здание аэропорта. Женька крепко прижалась к Диме и прошептала: «Но пасаран!» Когда-то, в их тимуровском детстве, эта испанская фраза служила тайным девизом их дружбы. Женя была младше Димы на девять месяцев, и они чувствовали себя почти близнецами. Дима даже когда-то грозился матери, что вырастет и женится на Женьке, ни на ком другом.
Тогда, двадцать лет назад, их выезд задержал Женин муж Борис, работавший на закрытом предприятии. Дита прошептала матери, что он наконец решил уволиться и теперь надо ждать, пока выйдет срок. Через пять лет они репатриировались… Чем занимался Борис эти годы, Давид так и не понял. Но, вновь увидев Женю и Борю, понял другое: подружка его детства, нынче одетая в длинную темную юбку, уже не будет прежней Женькой. Еще перед отъездом в Израиль они ушли в религию. Стали приверженцами Любавичского ребе [19]. Борис поменял имя на Барух, а Женя стала Цвией. Новое имя ей подобрал раввин в соответствии c известными только ему критериями. Пожив рядом с родственниками в Хайфе и родив Пинхасика, третьего Дитиного внука, Женя с Борисом переехали в Иудею, органично вписавшись в ортодоксальную жизнь Бейтар-Илита. Здесь у них родились еще два сына и, наконец,– девочка Рейзеле. На этом имени настояла бабушка. Дита переехала вслед за дочерью, грустно сказав сестре: «Броня, я – чемодан. Куда Женя, туда и я». К местной жизни она так и не привыкла, ограничиваясь стенами дома и помогая дочери справляться с большим и шумным семейством.
Сейчас, увидев Давида, Дита восторженно всплеснула руками, усыпанными мукой:
– Димчик, как я тебе рада!
В Дите его всегда поражала сохранившаяся детская восторженность и умение бурно радоваться мелочам, абсолютно отсутствовавшее у матери.
– Ну какая же ты мелочь? – удивилась она.– Ты всегда был для меня праздником. А теперь, после смерти Брони… Проходи в дом.
Она открыла коробку со слойками, затем надела очки и, вздохнув, сообщила, что Женя их не сможет есть. Кашрут хоть и замысловатый, но не тот.
– Дита,– без всяких предисловий начал Давид, – как ты выжила при немцах?
Его тетя зажмурилась, словно пыталась абстрагироваться от вопроса.
– Тебе это очень важно, Дима?
– Дита…– Давид всегда чувствовал легкость в общении с теткой. И его фамильярное «ты» звучало сентиментально и близко им обоим.– Пойми, мне с этим жить! Нужно однажды узнать правду, а не всю жизнь носить розовые очки. А может быть, она перед смертью заговаривалась, когда произнесла это.
– Что «это»? – переспросила Дита, и ее тонкие длинные пальцы несостоявшейся пианистки хрустнули от напряжения.
– Что она спала с немцами.
Вопрос повис в полумраке рано наступивших сумерек. И перешел в тишину, которую ни один из них не решался прервать.
– Это ее правда,– тихо сказала Дита,– и только ее…
– Что значит «ее»?! – взорвался Давид.– А меня все эти годы вы за дурака держали! И отца, и Маргариту…
– Димочка, не кричи,– попросила Дита.– Женя спит перед ночным дежурством. Не думаю, что стоит ее привлекать к этому разговору.
– Извини,– сказал Давид,– я действительно дурак…
Дита собралась с мыслями:
