Это была всего лишь пуговица. Но какая! Ее чешуйчатая поверхность отливала таким глубоким бирюзово-синим цветом, что казалась маленьким зеркалом, отражающим небо и море. Ее перламутр блестел, как крупная капля дождя, остановленная в своем грозовом полете. Она идеально подходила к новому черному платью, смягчив его строгий стиль своим неожиданным появлением на воротнике-стойке. Об этом платье пани Роза долго мечтала и наконец сшила его к своему дню рождения. И надела всего один раз…
Затем налетела позабытая волна токсикоза. Подумать только, Броне уже пятнадцать лет. И парни на улице не могут оторвать от нее глаз. А маленькой Эдит только три года. Неправильная разница между детьми… Но после Брони родились Аврумеле и Яков. И оба не дожили до двух лет. И ей пришлось хоронить своих мальчиков и видеть серое, словно известка, лицо мужа. Он так мечтал о сыне.
А потом родилась Эдит, их маленькая радость. Она слабенькая, часто болеющая девочка, но, слава Богу, все при ней. И нет никакой опасности для ее жизни.
И когда Дувид и Роза Бродецкие хотели сказать «спасибо» за все и поставить точку, на нее нахлынула такая волна токсикоза, что никакого сомнения не оставалось. И Дувид снова мечтал о сыне!
Был приглашен господин Кауфман, лучший доктор в округе, который обещал прийти на роды в любое время суток. И соседи, сменив удивленное любопытство в глазах на доброжелательные улыбки, провожали взглядом округлившуюся фигуру Розы. И Бронечка, оставив в стороне ноты, бросалась помогать маме во всем. А иногда по вечерам они музицировали вместе, в четыре руки. Словно четыре бабочки порхали над клавишами рояля, чуть прикасаясь к его гладкой поверхности и заставляя замирать сердца слушателей.
В эти минуты благословенных вечеров Дувид сажал на колени маленькую Эдит, обнимал ее и не хотел большего счастья.
Жена – умница, старшая дочь – красавица. Малышка, радующая душу своим смехом… И, возможно, вскоре будет подарок судьбы – сын, уже заговоривший на своем языке в животе матери. И теплые стены дома, и эта музыка Шопена в четыре руки.
И тогда началась война…
Это было в самом начале девяностых прошлого века… Зима 1992-го оказалась в Израиле не по-израильски зимней, настолько холодной, промозглой и дождливой, что даже старожилы удивлялись этим природным катаклизмам.
А нам было невероятно холодно в неотапливаемой квартире. Мы как раз переехали в наш второй дом на Родине. И шел второй год жизни в стране. Еще одна съемная квартира, чуть лучше предыдущей, но в очень старом доме. Когда мы снимали ее, о таких холодах не думалось.
Дом, в котором мы поселились, располагался на маленькой улочке маленького провинциального городка. Во всем есть свои достоинства и недостатки. К городку мы кое-как привыкли, улочка нам нравилась своей тишиной и какой-то внутренней интеллигентностью, если можно так сказать об улице. А о том, что стены дома, построенного лет за тридцать до нашего приезда, совершенно не держат тепло… Ну, для того, чтобы прочувствовать это и понять, нужно было оказаться здесь зимой 1992-го.
Квартиру мы сняли, почти не общаясь с хозяином, который получил ее в наследство, а сам жил в другом городе. Она была совершенно не стандартного для Израиля тех лет дизайна. Кухня изолирована от всей квартиры, санузел тоже. Отдельный вход в две комнаты. И отдельный вход в еще одну комнату, не сдававшуюся и закрытую на ключ. Позже соседи, чей иврит я уже чуть понимала, рассказали мне, что жили в доме гинеколог, хороший врач, пользующийся доверием и уважением пациенток, и его жена. Детей у них не было. Врач был человеком замкнутым, и общение с соседями заключалось в вежливом приветствии. А та комната, которая закрыта на ключ,– скорее всего, его кабинет.
Сперва умер хозяин, а через несколько месяцев – его жена. И квартира была завещана пасынку доктора, с которым тот мало общался. Сын супруги не всегда становится общим сыном. Так мне дали понять соседи…
В общем, в ту комнату мы не заглядывали, ибо она была закрыта. И хотя жили мы в достаточной тесноте, довольствовались тем, что имели. С деньгами было очень туго, и мы радовались относительно сносной цене, по которой сняли квартиру, и возможности длительного в ней проживания.
И тут грянул невероятный февраль 1992-го. И пришлось мне сидеть в квартире в пуховой куртке, сапогах, вязаной шапке и перчатках. Без перчаток стыли руки, и я не могла ничего делать. Особенно писать. Два масляных обогревателя, добытых перед отъездом (в нашей стране исхода мы все добывали), не выдержали ежедневной нагрузки и отдали концы. Мы купили один обогреватель, и я поставила его в комнатке маленького сына, чтобы хотя бы он не мерз. Но сама замерзала страшно, а на второй обогреватель банально не было денег.
А в эти суровые дни пришел наш хозяин. Он заехал к нам проездом, заглянул, чтобы поговорить об оплате, и увидел меня на кухне пишущей в тетрадке и одетой, как перед дорогой на Хермон. Кухня была тогда по совместительству моим кабинетом в свободное от других работ время.
