Второй раз стражники спасли Балабана от разъяреных жителей Галицкого предместья. Слуги епископа схватили вечером священника Благовещенской церкви Иоанна, который согласился быть дидасколом-учителем братской школы, и привязали его к царским вратам. Несчастного, измученного, едва живого, Иоанна на рассвете обнаружили прихожане, пришедшие к заутрене.
В третий раз двинулась из Краковского предместья процессия монахов. Это было два года назад. Именно тогда успенские братчики перенесли типографию из школьного здания в Онуфриевский монастырь. Балабан с сотней своих служителей ворвался ночью в типографию. Сломали станок, а монаха — печатника Мину — епископ приказал привязать к телеге и отправить в Крылос, находившийся неподалеку от Галича. Монахов стражники не стали разгонять, но преградили им дорогу.
«Ты убийца — носитель зла и враг добра, — писал Балабану патриарх Иеремия. — Ты поступаешь не как епископ, а как враг божий. Мы отлучим тебя от церкви».
Гедеон не боялся патриарха. Во время каждого богослужения он предавал братство анафеме.
Призывали епископа на суд братчиков. Он ответил тогда горделиво: «Кто меня там будет судить — сапожники, портные, кузнецы, чернь?»
Киевский митрополит велел Балабану прибыть на собор в Брест. Епископ собственноручно избил посланца и на собор не поехал.
Соликовский ежедневно присматривался к кукле Балабана и не дергал ее за шнур. Все шло как нельзя лучше, не следует торопиться; более подвижными были куклы двух других православных владык — Терлецкого и Потия. А совсем недавно архиепископу пришлось делать еще одно чучело — невзрачного сутулого человека с ноздреватым лицом и гнилыми зубами. Он свалял его из конской шерсти.
...Антох Блазий тихо выскользнул из типографии, оставив там в растерянности наборщика, прессовщика и Юрия Рогатинца, и быстрым шагом пошел по переулку мимо королевского арсенала. Глядел на небо и видел след от ангела — бледную, будто дымок, полоску, которая медленно расплывалась в воздухе. Антох свернул к архиепископскому дворцу, посмотрел на окна и увидел: голубь слетел с карниза, стремительно взмыл в небо. Был он теперь подобен святому духу, которого рисуют на сводах церквей. Голубь помахал крыльями в вышине — благословляя богоугодное место, а потом устремился в сторону Юрского собора. Антох пошел следом за ним.
«Исключит меня из братства... Меня — первого основателя братства? По какому праву? И — почему ты, именно ты, а не кто-нибудь другой стал вершить делами братства? Почему не я? Разве у меня не такая же голова, не такие руки, не такая кровь течет в жилах? Кто ты еси, что поднял руку на самого епископа? На православного епископа, только подумать! А меня приравнял к злодеям... Сам ты — преступник, ибо нашу русинскую церковь разрушаешь! Иисус Христос! — вскрикнул Блазий, уверившись в этот миг, что не из-за денег болит его душа, а за веру. — Дева Мария, — разжигал он себя, — да за нее, за веру Христову, святые мученики погибали на виселицах и в темницах... Апостол Павел, тебя же повесили вверх ногами — и ты не раскаялся, не отступил, а я, ничтожная букашка, последовал за богоотступниками, за антихристами!»
Антох даже побежал, так хотелось ему скорее припасть к руке владыки и стать первым слугой и защитником православного епископа.
«Назвал меня злодеем! Да я и стану злодеем, но не ради своей корысти — а для блага святой церкви!» — блеснула вдруг в голове Блазия спасительная мысль, и он побежал, обливаясь потом.
Епископ с недоверием и с брезгливостью стал присматриваться к человеку, которого только что видел в компании Рогатинца.
— Ваше преосвященство, — припал Антох мокрыми губами к руке Балабана, — позвольте послужить вам верой и правдой.
— Что сие значит? — выдернул руку Балабан.
— Душу свою боюсь загубить! Там сборище еретиков.
— Праведная мысль осенила тебя, сын мой, но откуда я могу знать, что ты не изменишь и мне?
— Я докажу... Господь подсказал мне, когда я бежал к вам, напуганный бездной своего греха. Передам вам ключи от кассы...
— Сатана... — даже задрожал епископ. — И ты смеешь мне говорить о такой услуге? Да как ты мог даже подумать, что я возьму их из твоих рук?!
— А я на поднос... на поднос церковному служке положу... — опустил глаза Блазий. — За четвертину, ваше преосвященство, жить как-то надо...
— Дьявол! — прошипел Балабан. — Уйди прочь, не оскверняй моего дома! На поднос...
— Именно так, владыка, на поднос...
— Тьфу на вас, смерды! Да у вас не грех и украсть...
— Я тоже так думал, когда бежал сюда.
— Ну уходи, уходи же... Только запомни — за осьмину.
С чувством облегчения, будто бы после исповеди и Причащения, возвращался Антох из Юрского храма.
«Николай-угодник, а я помышлял продать душу черту... Равноапостольские Кузьма и Демьян, а я думал о католичестве!.. Славной православной вере изменить!..» Блазий крестился и вслух произносил «Отче наш». «Русинской церкви будет служить Антох, слышишь, поганец Рогатинец? А вас с сумой, с сумой на Клепаров, голодранцы!»
