Мао выступил первым и тут же поддержал представителя Коминтерна. Сделать ему это было нетрудно, так как он давно уже, как мы знаем, требовал радикализации политики партии и часто оказывался в оппозиции Чэнь Дусю. Все знали, как горячо он агитировал за глубокую аграрную революцию. И вот его час, казалось, пробил. Конечно, он начал с «ошибок» прежнего руководства в вопросе о крестьянском движении. «Широкие массы внутри и вне партии хотели революции, — сказал он, — и тем не менее партийное руководство не было революционным; скорее оно занимало контрреволюционные позиции». При этом он, правда, к чести своей, ни разу не назвал Чэнь Дусю по имени. (Это, кстати, была общая позиция деятелей партии: никто из китайцев, присутствовавших на совещании, Чэня персонально не критиковал. Несмотря на негативное отношение к нему со стороны Сталина, Чэнь оставался для всех них «главой семьи». Лично Чэня атаковал только Ломинадзе.)
Покончив с критикой, Мао перешел затем к основным задачам партии. И здесь впервые на таком высоком официальном уровне высказал то сокровенное, что волновало его в последнее время больше всего. А именно: заявил о необходимости уделять исключительное внимание военному фактору: «Мы упрекали [Сунь] Ятсена за то, что он занимался только военными делами, — и делали все наоборот: занимались не военным движением, а одним лишь массовым движением. И сейчас, хотя мы и [стали] уделять [военному фактору] внимание, у нас по-прежнему нет ясно выверенной концепции. [Но] восстания осеннего урожая, например, невозможны без вооруженной силы. Наше совещание должно уделить этому серьезное внимание… С этого момента нам следует уделять величайшее внимание военным делам. Мы должны знать, что политическая власть рождается из дула винтовки»103. Для того времени это звучало нетривиально и даже в какой-то мере небольшевистски. Ведь Коминтерн всегда учил коммунистов всех стран тому, что в революционном движении надо главным образом опираться на народные массы — в первую очередь на индустриальных рабочих, а затем — на беднейших крестьян. Это звучало красиво и соответствовало канонам марксизма. А то, что реальный большевистский опыт (Октябрьское восстание и Гражданская война) говорил об обратном — о решающем значении именно военного фактора, игнорировалось: нельзя же было в самом деле представлять «Великую социалистическую революцию многомиллионных масс российского пролетариата» как некий военный переворот!
После того как выступили все желающие (их было немного: вместе с Мао — пять человек), был заслушан самокритичный доклад Цюй Цюбо. После этого приступили к обсуждению трех резолюций: о борьбе крестьянства, рабочем движении и по организационным вопросам, а также длиннющего «Обращения ко всем членам партии», которое подготовил Ломинадзе и которое Цюй Цюбо заранее перевел. И вновь Мао взял слово.
Говорил он немного: минут пять, но и это его выступление имело большое значение — по крайней мере для него самого. Сохраняет оно особую важность и для нас с вами, ибо в нем Мао смог как нельзя более цельно выразить свои основные взгляды в крестьянском вопросе, как бы суммировав весь свой опыт работы в деревне. Вот что он сказал: «1. Надо несомненно установить критерий для определения крупных и средних
