Он стоял к ней спиной и что-то говорил лохматому парню в очках, который набросился на него с объятиями, а Софии так хотелось, чтобы он обернулся.
Сириус, обернись же, пожалуйста…
…посмотри на меня…
Она крикнула его имя, но не прозвучало ни звука. Оглянувшись, она заметила, что стоит посреди неподвижной толпы. Всё в округе замерло. Компания подружек, сидящих за соседним столом, остановились. Кто ложку с мороженым до рта не донес, кто устремил на компанию друзей на ступеньках банка мечтательный взгляд, а кто хмурил брови. Продавец мороженого замер с белозубой улыбкой, принимая от покупательницы горстку сиклей. Спешащие студенты и родители с детьми замерли посреди шага.
Только компания у банка продолжала громко смеяться и что-то обсуждать. Но она и слова разобрать не могла, их голоса доносились издалека, словно София была под водой. И чувствовала, как начинает захлебываться. Как всё меньше становится воздуха, как ребра все сильнее сдавливают легкие, ломаясь внутрь.
Сириус, пожалуйста…
Он, будто услышав, резко обернулся. И, встретившись с ней взглядом, спустился вниз на пару ступенек, внимательно глядя на нее.
— Софи.
Она отчетливо слышала его голос, который эхом отозвался в сердце, вырывая из нее отчаянный всхлип.
Сириус.
Но очередная попытка сорваться с места вновь не дала результата. Она только и могла стоять и смотреть, как он медленно спускается со ступенек и идет к ней навстречу.
Быстрее же, Сириус, прошу тебя, быстрее…
-…всё хорошо…
Она не могла понять, спрашивает он или утверждает, окончания фраз терялись. Но хотелось верить, что всё хорошо. Что Сириус сейчас подойдет к ней, наконец, и обнимет. Но он остановился в шаге, глядя на нее пронзительными серыми глазами.
— Хоть какой-нибудь знак подай, Софи… я волнуюсь…
Ей кричать хотелось. Биться в невидимую стену, которая тонкой мутной пленкой их разделяла. Но картинка начала таять. Всё вокруг исчезало, испарялось. Вначале исчезла компания девочек за соседним столиком, все прохожие. Начала таять прямо в воздухе компания на ступеньках банка. Только Сириус стоял перед ней и смотрел на нее. Руки протяну и вот он.
Сириус…
Она с трудом разлепила глаза.
— Софи…
Нет, ей не послышалось. Это действительно голос Сириуса.
Перед ней сидел пес, от которого исходило яркое голубоватое свечение, и смотрел на нее, слегка склонив голову.
— Сириус, — она протянула руку навстречу его морде, которая тянулась под ладонь.
Его патронус приходил к ней каждый день. Точнее, каждую ночь. Наверное, только это помогало ей окончательно не сойти с ума.
А может, его патронус тоже был плодом ее воображения.
Она не знала, сколько прошло дней. Три дня, пара недель или, может быть, месяц. Все они смешались.
Ее не выпускали из комнаты. Большая и просторная комната, отделанная серым и белым мрамором, напоминала больничную палату. Кроме узкой жесткой кровати в ней не было никакой мебели. А из единственного окна открывался вид на выжженное поле.
Помимо Беллатрисы София никого больше не видела. Кузина Сириуса часто к ней заходила. Может быть, каждый день, может быть, через день — София затруднялась сказать. Но каждый ее приход оборачивался пытками и порцией чудовищной боли.
Она редко использовала Круциатус, хотя и им доставалось, но по большей части это было что-то ментальное. Она заставляла Софию видеть то, чего нет. Только боль всегда была настоящей. Ей казалось, что ее выворачивает наизнанку. Будто все кости переламывает. Словно иглы вонзаются в тело, протыкая ее насквозь. Казалось, что у нее изо рта выползала змея, разрывая все внутренности. И под кожей ползали жуки, вызывая нестерпимую боль. И как она падает с огромной высоты, разбиваясь о землю.
Будто тысячи кошмаров воплотили в жизнь.
Ей никто не говорил, что от нее нужно. Никто не говорил, как долго это продлится и что ее ждет. Беллатриса ей ничего не говорила, кроме издевок. Она говорила, что это ее плата за позор ее семьи и срезала ее волосы практически под корень, только они все равно отрастали на следующий день. Говорила, что вырежет ей сердце и оставляла порезы на груди.
Эти порезы потом всегда залечивали домовики, которые, после этого, силком пытались ее накормить.
Она ничего не понимала. Не понимала, для чего она здесь. Почему Беллатриса мучает ее, а потом присылает домовиков. Но на третий день она уже перестала над этим задумываться. Хотелось лишь одного: чтобы всё это закончилось, и не важно как. Но просить убить себя ей не хотелось — Беллатриса только и ждала от нее этих слов, временами в открытую этого требуя.
— Софи…
Голос Сириуса заставлял ее жить и не сдаваться. Как и уроборос на ее руке — единственная вещь, которую у нее не забрали. Вся ее надежда была на Луи. На то, что он, как и всегда, придет и вытащит ее из очередных неприятностей.
Правда, на неприятности это совсем не походило. А Луи уже не было слишком долго. Ведь София знала, он бы никогда не заставил ее ждать его.
Патронус вдруг начал таять, пока окончательно не растворился в воздухе. И в следующую секунду она услышала, как щелкнул замок и отворилась дверь.
