Не помню никаких почти телепередач, кроме сетки настройки. Таинственное изображение, некий орнамент в стиле не земной, а инопланетной цивилизации. Подходящим фоновым звуком для этого изображения был бы шум глушилок, но глушилки появились в нашей жизни значительно позже: шум эфира, который мы слушали по ночам.
Но что-то все же показывали. Чаще всего спектакли МХАТа, в основном пьесы Островского, которого я невзлюбила и оценила только намного позже. Крошечная серая Уланова плясала на мерцающем сером фоне. Помню фильм, назывался «У них есть Родина», про советских детей, которые остались после войны в Европе. Они рвутся домой из мира капитализма. Интересно было, потому что про заграничную жизнь.
А вот вечер, родители ушли на встречу Нового года в ЦДРИ. Моя мать начиталась литературы девятнадцатого века и любила общество. Не в советском смысле, общественницей она не была, а в смысле дореволюционном: принят в обществе, ездит в общество. Общество было – ЦДРИ, Дом актера, Дом кино, Дом литераторов.
Мы с тетушкой сидим под елкой. Елка до потолка, а потолок высоченный, с лепными бордюрами и плафонами работы крепостных мастеров. И у нас уже есть свой собственный КВН-49 с линзой, в которую налита дистиллированная вода.
Показывают кино «Светлый путь». Фильм состоит на три четверти из радостного финала. Белокурая, светящаяся Любовь Орлова идет, и идет, и идет из глубины кадра, между бесконечными рядами тарахтящих ткацких станков…
Конечно же, Александров видел чаплинские «Новые времена». У Чаплина так темно, а у Александрова так светло: два мира, два конвейера, у них человек человеку волк, а у нас – наоборот. Все стучит и грохочет, клапаны двигаются, на часах стрелки прыгают! Только у Чаплина движение в кадре справа налево, а у Александрова прямо на нас, в лобовой перспективе: типичная композиция конструктивизма, футуризма, Родченко и Маринетти. Поезда-самолеты, трубы сияющие, колонны марширующие. Победные фаллические атрибуты коммунизма и фашизма.
Идет и идет Любовь Орлова, по сторонам станки, станки, станки, она идет и поет, и ниточки связывает: труд наш есть дело чести, в своих дерзаниях всегда мы правы.
Занятие это в ткацкой промышленности называлось «подсучалка на ходу».
Наутро на нашем полированном английском столе лежат принесенные родителями подарки, сувениры встречи 1953 года в ЦДРИ: миниатюрное серебряное ведерко, наполненное кусочками виноградного сахара, а на этом игрушечном льду – бутылочка игрушечного шампанского. Вечернее платье матери, из изумрудной тафты с малиновым отливом, блестящее и шуршащее, сшитое частной портнихой, висит на плечиках.
Игрушечным шампанским и тафтой я еще восторгалась, но восторги мои кончились довольно быстро. Владимир Набоков вспоминает свое детство с умилением, ничуть не замутненным сознанием какого-либо социального неравенства и разночинскими муками совести. В этом мы с Набоковым не похожи. Я-то начиталась про Павлика Морозова и к материальному благополучию относилась с подозрительностью и осуждением, особенно к родительскому.
Вот еще одна книжка с картинками: «Горе от ума», исключительно роскошное издание – мне давали только рассматривать, и то под надзором. Книжка принадлежала матери. Она когда-то училась в театральной школе и играла Лизу.
Грибоедов был классик, но у него не было собрания сочинений. Только «Горе от ума», очки и хохолок, как у героя сказки Перро. Я его за это жалела.
Книжка издана в 1923 году, к столетию написания пьесы. Обложка цвета яичного желтка – цвет русского ампира, фамусовского особняка, замоскворецких переулков, по которым я потом так много ходила, прогуливая уроки. Множество заставок, виньеток; изящные черные силуэты – как узорчатые чугунные изгороди и ворота. Фотографии актеров в ролях. Несмотря на мхатовский реализм, все они в вычурных позах, с размалеванными лицами. И вклеенные цветные картинки – эскизы декораций, эскизы костюмов. Я смотрела с благоговением, думая, что они настоящие, нарисованные. Боялась пальцем потрогать, чтоб краска не сошла.
Перечислены все авторы иллюстраций:
– обложка, заглавная буква «Н», виньетка к статье Вл. Ив. Немировича-Данченко и эскиз декорации IV акта работы художника М. В. Добужинского;
– виньетки и заглавные буквы к статьям: от автора и Н. Эфроса работы худож. С. В. Чехонина;
– все заставки, концовки, эскиз декорации 1-го акта…
И так далее, и так далее… «От автора», между прочим, вовсе не про Грибоедова, а про Немировича-Данченко.
Вот эта отдельно упомянутая «заглавная буква “Н”» и то, что Добужинский – «художник», а Чехонин – просто «худож.», но Добужинский всего лишь «М. В.», а Немирович-Данченко – более почтительно «Вл. Ив.», вся эта загадочная иерархия с суеверным почтением к роли каждого – даже к заглавной букве «Н» – все это доказывает правдивость «Театрального романа». Действие у Булгакова как раз и начинается в двадцать третьем году.
Немирович-Данченко извиняется в своем предисловии за излишний реализм МХАТа.
