А в нашей семье в пятьдесят пятом году началось приобретение недвижимости. Родители полностью ушли в строительные работы и нас стали меньше воспитывать, что было хорошо. Книжек тоже стали покупать меньше, но собрания сочинений выкупались по подписке журнала «Огонёк» и складывались на верх большого славянского шкафа, из тех, у которых внутри зеркало, нафталин и дуст. Там они лежали, ожидая переезда.
В последующие годы деревенские домишки, окружавшие писательский кооператив, постепенно исчезали и вместо них вырастали дома разных творческих союзов, известные позднее под кличкой «Розовое гетто». В них жили писатели, киношники, даже цирковые лилипуты.
В кооперативной квартире для книжек были построены полки. Был куплен замечательный шкаф, с красивыми слюдяными окошками. Шкаф запирался на ключ. В нем хранились наиболее ценные и редкие издания, а также книжки, неподходящие для детей.
А на полках стояла классика, до которой я теперь могла легко дотянуться. И я начала читать собрания сочинений, один том за другим. Читала я не столько ради собственного удовольствия, сколько для того, чтобы меня считали очень, очень умной, развитой, начитанной, интеллигентной девочкой.
Поэтому классику я начала читать рано и прочла почти что в подлиннике.
Увидела недавно справедливое замечание: классику в подлиннике, то есть без предварительных объяснений и предвзятого пиетета, никогда не читают. У меня это почти получилось, и даже дважды. В первый раз в раннем детстве, когда я пропахала собрания сочинений задолго до школьной скуки. И во второй раз уже из чужой цивилизации, живя в другом языке, когда я начала снова читать по-русски после долгого перерыва. К тому времени я уже знала, что Солнце не движется вокруг плоской Земли и что русская литература не находится в центре мироздания.
Все собрания сочинений переехали со мной в Новый Свет. Ну не все: не Мамин-Сибиряк, не Сергеев-Ценский и Новиков-Прибой.
Было совершенно ясно, что классики так и задались с ранней юности задачей: написать собрание сочинений. В этом была их классичность, упорядоченность. У каждого свой взвод, полк. Последними, замыкая колонну, как маркитантки, брели тома дневников и писем.
В мундирах разных казенных цветов: молчали желтые и синие, в зеленых плакали и пели. Вагоны стучат мимо по насыпи, под ними Анна Каренина со своим маленьким красным мешочком, из вагона, где плакали и пели, выходят князь Мышкин с Рогожиным –
Первым собранием сочинений был, естественно, Пушкин.
Это собрание сочинений непохоже на все остальные. Маленькие серо-зеленые томики помещаются на ладони – и не только сейчас, но и тогда, на детской ладони. Юбилейное издание тридцать седьмого года, издательство Academia, с гравюрами Фаворского. Чуть ли не единственная семейная легенда, которую мне рассказывали: это собрание принадлежало моей матери, но одного томика не хватало. Отец, познакомившись с нею, подарил ей этот томик.
И вот всю жизнь я читаю Пушкина только в виде этих маленьких книжечек. В начале эмиграции, когда всякое общение было прервано, как казалось, навсегда, – это был чуть ли не единственный мой контакт с русским языком. Можно было, конечно, и других авторов почитать. Но если пить хочется, пьешь все-таки не компот какой-нибудь и даже не вино, а предпочтительно свежую воду.
«Евгения Онегина» не перечитывала: в двенадцать лет я его выучила наизусть, включая черновики, отрывки и дополнительные главы. Не от большой любви к Пушкину, а, как у подростков бывает, для воспитания силы воли. Это мне потом в жизни пригодилось: если нечего было читать, можно было всегда почитать самой себе «Евгения Онегина».
В Нью-Йорке корешки с маленьких томиков тридцать седьмого года начали отваливаться под влиянием буйного климата и парового отопления. Оказалось, книжки сшиты вручную аккуратнейшими длинными продольными стежками, корешок проклеен полосками газетной бумаги. Кое-где прочитываются тексты:
