Маргиналы и маргиналии полностью

Если бы в комнате старухи-процентщицы находилась видеокамера и все действия Раскольникова были зафиксированы, то в наше время все равно бы доказали, что в преступлении виновата Настасья.

Гоголя я читала в первый раз во время особо свирепой ангины. Присутствовал в этой ангине какой-то рыже-коричневый цвет – одеяло верблюжье, что ли? И от жара и боли в горле я на долгие годы Гоголя возненавидела.

Но какой же Гоголь коричневый? Он именно что разноцветный. Вот что говорил Гоголь о живописи (это из мемуаров Анненкова):

Если бы я был художник, я бы изобрел особенного рода пейзаж. Какие деревья и ландшафты теперь пишут – все ясно, разобрано, прочтено мастером, а зритель по складам за ним идет. Я бы сцепил дерево с деревом, перепутал ветви, выбросил свет, где никто не ожидает его, вот какие пейзажи надо писать!

Ведь это он академизм описывает: все ясно и разобрано по складам. И изобретает импрессионизм за двадцать лет до его появления.

Читаю я беспорядочно. Однажды перечитывала «Невский проспект» Гоголя. Потом взяла – для смены языка, стиля и темы – любимую мою книжку Е. Б. Уайта «Это Нью-Йорк». К моему изумлению, ни ритм, ни стиль не изменились. Только язык, определения чиновничьих должностей и названия улиц. Но тот же возвышенно-поэтический стиль, перемежающийся мельчайшими смешными деталями, так же описан громадный город, улицы которого ежедневно в одно и то же время заполняются и пустеют. Петербургские пешеходы перемешались с нью-йоркскими.

…Коммивояжер мылит щеку и пьет кофий… он успевает по дороге в контору купить газету и отдать сапоги в починку, а по дороге домой – купить букет вербы… гувернантками служат бледные миссы и розовые славянки… итальянец мечтает открыть собственную лавочку в трущобном районе… мальчишки ловят пескариков на берегу реки… мальчишки бегут молниями с починенными сапогами в руках…

Это, представьте себе, петербургские мальчишки в девятнадцатом веке сапоги тащат, а нью-йоркские в двадцатом беззаботно ловят пескариков. Но сапоги не те ли самые, которые сдавал утром в починку нью-йоркский любитель вербы?

…они большею частью сидят дома, или потому, что это народ женатый, или потому, что им очень хорошо готовят кушанье живущие у них в домах кухарки-немки… чиновник, живущий в предместьях, не знает о городе ничего, кроме расписания поездов и автобусов и как дойти до ближайшей закусочной; привязанный к своему столу, он никогда не бродил в сумерках бесцельно… титулярные и надворные советники идут скоро, потупивши голову: им не до того, чтобы заниматься рассматриванием прохожих…

И это, конечно, неслучайно. Именно это называется «влиянием русской литературы на всемирную». Особенно на авторов журнала «Нью-Йоркер», одним из которых был Е. Б. Уайт.

В детстве я была влюблена в платоновского Финиста – Ясна Сокола, а годам к двенадцати, погрузившись в собрания сочинений, уже в князей Мышкина и Болконского. И все за то же – за муки полюбила.

Кроме того, я была влюблена в чудовищную, как мне теперь кажется, прозу Александра Грина, в стихи Блока и в мальчика-художника Колю Дмитриева из книжки Льва Кассиля «Ранний восход».

А также в художника Илью Глазунова.