— Отлично, отче, я рад, что вам наконец хватило смелости признаться. Теперь, надеюсь, вы примете наказание как мужчина. Как сам Иисус Христос.
Секундой позже я услышала резкий свист умелого папина стека и удар по телу.
— Ой! — вскрикнул отец Жан. — Ой! — Новый удар. — Ой!
Папà наносил равномерные, ритмичные удары, один громче другого: хлоп, хлоп, хлоп.
— Ой-ой-ой! — вопил священник. Я всхлипывала при каждом ударе и странным образом жалела священника, знала ведь, как это больно.
Я убежала прежде, чем отец Жан и папà вышли из кабинета. Позднее мы с Того пробрались вниз и смотрели, как он уезжал, в восторге от того, что ненавистные уроки, к которым мы оба не имели ни малейшей склонности, наконец закончились. Мы вышли во двор, как раз когда шофер Мишель открыл священнику дверцу «ситроена». Отец Жан, тихонько постанывая, осторожно сел на заднее сиденье, ему явно было больно. Под конец он обернулся и увидел нас. Малыш Тото поднял руку и помахал ему. Очень добросердечный мальчик. Блекло-голубые глаза отца Жана под почти белыми ресницами покраснели и слезились, и я поняла, что он плакал от папина битья. Меня не удивило, что отец Жан плакса. Он оставил жест Тото без внимания, поднял дрожащий палец и ткнул им в мою сторону.
— Ах ты… — профырчал он. И потыкал пальцем. — Ах ты!!
Переписка между поверенными мамà и папà тянулась несколько месяцев. На письменном столе папà росла стопка писем и юридических документов, ежедневно доставляемых по почте. Ходатайства подавались в суды, проводились слушания, и папà чаще ездил в Париж. Мы были всего лишь детьми и ничего не понимали, но по рассеянности папà и его частым сердитым тирадам по адресу мамà — особенно когда он пил, а пил папà практически постоянно, — знали только одно: что-то было чрезвычайно скверно.
Отец Жан в Ле-Прьёре не вернулся, однако меня стало донимать неловкое предчувствие, что видела я его не последний раз. Я никак не могла выкинуть этого священника из головы, не могла забыть сцену его отъезда на заднем сиденье автомобиля. «Ах ты…» Он начал сниться мне в кошмарах; мне виделось, что он идет за мной, но всякий раз, когда я оборачиваюсь, исчезает. Вскоре этот сон отравлял мне уже и дневные часы, и в конце концов я вообразила, будто отец Жан прячется где-то у меня за спиной или обок; я была уверена, что краем глаза ухватила промельк его фигуры, но, обернувшись, не видела ничего, словно он вот только что скрылся за дверью или за углом. Он мерещился мне повсюду: на улицах городка, на утреннем базаре, где я иногда бывала с кухаркой Аделью, в лесу, когда мы катались верхом, а особенно на воскресной мессе. Для ребенка церковь и без того пугающее место, с тусклым освещением и страшными изображениями распятия и страстей Господних, с угрюмыми литургиями и мрачной музыкой, с нудными ритуалами и невразумительными песнопениями — все это, как мне казалось, было задумано, чтобы произвести на детей неизгладимое впечатление, ведь тогда мы, став взрослыми, все равно будем бояться ставить под сомнение Бога или его земных представителей. И теперь во время службы, преклонив колени в жесткой деревянной скамье, я не могла избавиться от ощущения, что отец Жан стоит прямо у меня за спиной, сверлит взглядом мою спину. И когда я обернусь, ткнет в меня пальцем и скажет: «Ах ты!..»
Однажды в выходные из Обпьера, расположенного примерно в тридцати километрах, к нам в гости приехала на велосипеде через горы племянница Наниссы, моя подружка Мари-Антуанетта. Она была чуть постарше меня, девочка высокая, разумная, практичная, очень уверенная в себе и, похоже, совершенно бесстрашная. Из тех, кто наверняка добьется в жизни всего, и при ней я чувствовала себя защищенной.
— Почему ты все время оглядываешься, Мари-Бланш? — спросила Мари-Антуанетта. Стоял погожий весенний день, мы сидели на траве за Ле-Прьёре и пили лимонад, который приготовила Нанисса, чтобы утолить жажду племянницы после долгой поездки. — Ты вроде как нервничаешь.
— Меня кто-то преследует, Мари-Антуанетта, — тихо ответила я. — Постоянно ходит за мной.
— Ты это о чем? — со смехом спросила она, вероятно думая, что я шучу. — Господи, да кому нужно ходить за тобой?
Я опять огляделась по сторонам, хотела убедиться, что нас не подслушивают.
— Отец Жан, — прошептала я.
Мари-Антуанетта опять рассмеялась.
— Ты шутишь! Отец Жан вернулся в Париж. Нанисса говорила, что твой отец отослал его два месяца назад и больше он не вернется. Повезло тебе, что больше нет уроков! Сплошные каникулы, да?
— Отец Жан здесь, — ответила я. — Он вернулся. И шпионит за мной. Ходит по пятам, повсюду. Держу пари, он и сейчас за нами подсматривает.
Невольно Мари-Антуанетта проследила мой взгляд.
— Ты в самом деле меня пугаешь, Мари-Бланш. О чем ты говоришь? С чего ты взяла, что он за нами подсматривает?
— Не знаю. Я не уверена. Не могу толком его разглядеть, просто знаю: он здесь. Может, в кустах возле речки. Но ты не смотри, Мари-Антуанетта, ведь он просто исчезнет. Его можно заметить только краем глаза.
