— Я получил письмо из Парижа, от поверенного твоей матери, — продолжал он. — Судя по всему, она и де Флёрьё подали прошение о полной опеке над тобой. Мне будет разрешено сохранить опеку над твоим братом… по крайней мере, на время. — Он взял в руки письмо и прочитал: — «Коль скоро суду будут предъявлены соответствующие доказательства, что условия жизни у ребенка значительно улучшились и гарантируют означенную опеку». — Он положил письмо на стол. — А теперь скажи мне еще раз, дочь моя, что ты говорила священнику о нашей семье.
— Ничего я ему не говорила, папà, — повторила я. — Клянусь. Он задает мне множество вопросов о вас и о Наниссе, а вдобавок расспрашивает слуг. Но я никогда ему не отвечаю. Никогда ничего ему не говорю. Даже когда он бьет меня тростью.
— Отец Жан бьет тебя тростью? — переспросил папà.
— Да, папà, иногда.
— Где?
— Большей частью в часовне. Он молится Деве Марии и бьет меня тростью.
— По какому месту он тебя бьет?
Я опустила глаза. Мне было так стыдно за свою глупость, что я не могла посмотреть на папà.
— По попе, — пробормотала я, — когда я делаю ошибки.
— Там остаются следы?
— Иногда.
— Покажи мне. Подними платье, Мари-Бланш.
— Я не хочу, папà. Мне стыдно.
Папà схватил меня, повернул к себе спиной, поднял платье и спустил штанишки.
— Почему ты не говорила нам об этом? — спросил он. Папà был человек вспыльчивый, и я видела, как его лицо побагровело от гнева. — Священник бьет и Тото?
— Уже нет, папà.
— Где отец Жан сейчас, Мари-Бланш?
— Не знаю, папà. Наверно, в часовне, занимается с Тото.
— Пойди разыщи его. Скажи, что твой отец желает говорить с ним у себя в кабинете. Немедля.
Я нашла отца Жана в часовне и передала приказание папà.
— О чем твой отец хочет говорить со мной? — спросил священник, и я заметила беспокойство в его глазах.
— Не знаю, отче.
— Не лги мне, дитя. Что он тебе сказал?
— Он получил письмо, отче.
— Какое письмо? От кого?
— От кого-то, кто работает на мамà. Я не очень-то понимаю, отче. Папà просто велел передать вам, что он желает говорить с вами прямо сейчас.
Я проводила отца Жана в кабинет папà, а когда папà закрыл дверь, приложила к ней ухо, чтобы подслушать. Сначала папà говорил тихо и спокойно, словно ничего не произошло, а молодой священник отвечал, нервно смеясь.
Потом папà уже резче сказал:
— Мне давно бы следовало догадаться, что вы осведомитель мадам.
— Нет-нет, сударь, меня послали сюда учить ваших детей, и только, — ответил священник своим тонким высоким голосом.
— И как же, по-вашему, сведения о… частных семейных делах здесь, в Ле-Прьёре, дошли до Парижа? — осведомился папà. — Причем прямиком до конторы поверенного моей бывшей жены?
— Уверяю вас, сударь, я понятия не имею. Я простой служитель Господень и учитель ваших детей. Я мало что знаю о мирских делах. Возможно, слуги говорят о таких вещах.
— О каких таких вещах? — В голосе папà закипал гнев.
— О личных делах, о которых вы говорите, сударь, — сказал отец Жан явно заволновавшись. — Может быть, у мадам есть осведомитель среди ваших слуг.
— О? И как же, по-вашему, мадам получает от них информацию? Никто из моих слуг в Париж не ездит. А вот вы, отче, бываете там каждую неделю.
— Только чтобы отчитаться перед приходским начальством.
— А главное, вас прислала сюда мадам. Как я был наивен, что не понял ее намерений.
— Меня прислали учить ваших детей, — упрямо повторил отец Жан. — Это все, господин де Бротонн, уверяю вас.
Я услыхала, как папà резко отодвинул свое кресло, и поняла, что он встал за столом.
— Кстати, об обучении моих детей, — сказал он, сделал паузу, и я услышала, как он медленно и ритмично похлопывает стеком по ладони. — Чему вы, отче, обучаете детей с помощью трости?
— Моя трость — орудие дисциплины. Она сосредоточивает внимание детей на уроках, не позволяет им отвлекаться.
— Да, это помню по собственному детству, — сказал папà, не переставая похлопывать стеком по ладони. — Наклонитесь, отче.
— Что? — переспросил отец Жан.
— Мне всегда хотелось отхлестать священника в отместку за все побои, полученные в детстве от иезуитов, — сказал папà. — Наклонитесь, отче. И поднимите сутану.
— Я — священнослужитель, сударь. Это возмутительно!
— Нет, возмутительно, что я слепо впустил вас в мой дом учить моих детей, и все это время… сколько, отче, уже больше года? все это время вы пользовались своим положением, чтобы шпионить за моей семьей, выпытывали моих слуг, жителей деревни… Да, отче, я слышал и об этом. И мне давно следовало положить этому конец. Теперь я узнал, что вы еще и бьете моих детей. Я вам такого права не давал.
— Всегда считалось, что дисциплина — первейший долг воспитателя и священнослужителя, — сказал отец Жан.
— Совершенно верно. Нагнитесь, священнослужитель.
— Сударь, прошу вас!
— Сию минуту! И поднимите сутану. Я желаю, чтобы вы подставили мне вашу голую задницу, как моя дочь была вынуждена подставлять вам свою!
— Вы с ума сошли, сударь! Уверяю вас, я доложу об этом в следующем письме к мадам и к епископу.
