Долгих три дня, пока девушка лежала в постели, Валентина ухаживала за ней, как за малым ребенком. Поила всевозможными отварами, мазала до омерзения вонючими, только ей, да еще Никанорычу, известными мазями. Несмотря на мольбы и протесты девушки, приносила ей в постель еду, помогала ходить в туалет и часами сидела с Машей, занимая ее разговорами и читая единственное письмо, пришедшее от Васятки на третий день из Горького, с мобилизационного пункта. В закуток девушки частенько заглядывал старик, кивком головы справлялся о здоровье девушки и, получив от снохи отрицательный ответ, бесшумно уходил, досадливо покрякивая.
– Прибавила я вам забот, – корила себя Маша, придя в себя лишь к исходу третьего дня и виновато поглядывая на Валентину.
– А потому как не бабское это дело, молотом махать! – раздался язвительный голос, и в прорезь ситцевой занавески просунулась голова Семена.
– Сейчас все заботы на бабские плечи улеглись! – сердито оборвала сына Валентина. – Шел бы да сам махал молотом, коли такой жалостливый. Али делов у тебя нету? Грибов в лесу навалом, ягод, шел бы, собирал. А ты все возле баб крутишься, – в сердцах выругалась она. Сенька скорчил недовольную физиономию и выскочил на улицу.
С помощью Валентины, Маша поднялась с постели и осторожно попыталась распрямить спину. Поясницу слегка покалывало, а той, пронизывающей боли уже не было. Содранные ладони поджили и покрылись коричневатой, зудящей корочкой.
– Заживает, – широко улыбнулась Валентина, заметив невольное движение девушки. – Еще пару дней отдохнешь и будешь, как новенькая. Вчера председатель колхозу нашенского приходил, говорит, с Мордвы лошадей везут, на перековку. Ох! – судорожно вздохнула женщина. – Когда уже эта война проклятущая закончится. Ты, давай, полежи еще сегодня, а завтра уже пойдешь в кузницу. Никанорыч тебя заждался, – вполголоса добавила она, улыбаясь своим мыслям.
Когда Маша проснулась и вышла в хозяйскую половину, Никанорыч уже ушел.
– С утра убег, – пояснила Валентина, едва взглянув на вопросительно-обиженное лицо девушки. – Кони сегодня прибудут, так старик и ушел спозаранку. Станок, говорит, надо подготовить, да инструмент наладить. А чего его налаживать? – спросила она себя и, недоуменно хмыкнув, себе и ответила:
– Кувалда – она и есть кувалда! Садись, девонька, завтракай и побегай. Не то старик осерчает. Эх, как бы вам сейчас третий человек нужон. Сеньку не допросишься, ему бы с ружьем по лесам бегать, да лясы вечерами точить, – в сердцах выругалась она и укоризненно покачала головой.
Маша наспех выпила большую кружку топленого молока и поспешила в кузницу, где Никанорыч, разложив на верстаке разнообразные кувалды, сосредоточенно разглядывал их.
– Вот, било тебе подбираю. Чтоб и по росту подходило и в руке удобно лежало. Оклемалась? Для хорошего кузнеца правильно подобранный инструмент – наипервейшее дело! – бормотал старик, небрежным кивком головы поприветствовав запыхавшуюся девушку. – Пробуй-ка вот эту, – он выбрал самую подходящий, на его взгляд, аккуратный молот и протянул его Маше. – На вес, на взмах.
Девушка помахала кувалдой, погрохотала ею по звенящей наковальне и удовлетворенно кивнула.
– Ну, вот и ладушки. Вот, сряду новую тебе отыскал. В них поудобнее будет – довольно усмехнулся Никанорыч, протягивая девушка тонкие, войлочные рукавицы и, приставив к уху ладонь, раструбом, негромко проговорил:
– Везут, кажись, родимых, – с улицы послышался рев подъезжавших машин. – Пошли встречать, внучка.
По дощатому трапу с приколоченными перекладинами лошадей быстро разгрузили в небольшой загон рядом с кузницей и грузовики уехали.
– А теперь слушай меня внимательно, – Никанорыч подошел к девушке. – Третьего дня была не работа, а так, баловство одно. Настоящая работа сегодня начинается. Делай все с первого раза, учить тебя время нету, – и старик бесстрашно вошел в загон, к встревоженным от незнакомой обстановки коням. Там он ловко надел недоуздок на поджарую кобылку и завел ее в довольно нелепое сооружение.
– Станок называется, – коротко пояснил он. – Беги в кузню, разжигай горнило, – грозно рявкнул старик, наметанным взглядом осматривая стершиеся подковы. – Три штуки на замену! – крикнул он в настежь распахнутую дверь, где девушка равномерно качала меха. Огонь равномерно гудел, доводя до определенно-малиновой раскраски заготовки, которые Никанорыч положил заранее.
– Начали, девка! – залихватски выкрикнул старик, швыряя на наковальню первое подобие будущей подковы. Тюк-тюк! Бух! Тюк-тюк! Бух! Ш-ш-ш! Зубило. Правило. Молоточек. Кувалда. Из ржавой бочки старик достал уже готовое изделие и трусцой, на улицу. Недоуменное конское ржание, а затем, торопливое шарканье стариковских ног.
– Первая готова, Марьюшка! Следующую! – самозабвенный задор старого кузнеца охватил и девушку и она автоматически, самопроизвольно делала то, что действительно надо было делать. И так целый день. Закончили они, когда на деревню опустились поздние сумерки.
– Гоже сработали! – удовлетворенно пробурчал старик. – Умаялась, поди?
