А отец, конечно, был настоящий добытчик. Все, что нужно было для семьи, он возил мешками, коробками, ящиками, машинами. Обычно Аязбай просыпался рано утром и, как многие селяне, шел к сельской конторе, где обсуждались последние новости из жизни колхоза. Чуть позже просыпались восемь его детей. Дикбер после утреннего намаза и дойки коров готовила завтрак на 10 человек. Все уже садились завтракать, и тут в кухню обычно заходил отец. Дикбер изумлялась: «Аяке, сен дастарқаннан қалмай, үнемі дәл үстінен түсесің… (Аяке, ты никогда не опаздываешь. Всегда вовремя приходишь ко столу!)
Кто-нибудь из старших детей обязательно бежал помочь помыть ему руку с мылом, и все садились за стол. Отец не спеша рассказывал новости, тут же обсуждались все домашние дела и планы. Могли и разругаться: супруга вспыхивала, как спичка, бывало раскричится, заплачет. Он молча допивал чай и уходил по делам. Всегда спокойный, с цепким, проникающим взглядом. Говорил мало, но убедительно. Широкоплечий, немного полноватый, ходил он неторопливо, смеялся тихо себе в усы, никогда не слышала я от него громкого смеха и брани. Самое страшное ругательство Аязбая: «Ай якори, сволыш!» Соседи, родственники часто обращались к нему за советом по разным делам. Он всегда внимательно слушал каждого, и всегда у него наготове было дельное, а то и весьма оригинальное решение.
Так как левой руки у него не было, а дома по хозяйству было много мужских дел, любому гостю предлагалось «подержать гвоздь». И вот так, иногда до самого ужина, они занимались какой-нибудь работой по дому. При этом Аязбай мастерски рассказывал разные истории, он знал наизусть множество историй из казахского героического эпоса. Цитировал наизусть сказки из «Тысячи и одной ночи» приглашенным гостям, да так, что те заслушивались, раскрыв рот. А гости часто были люди непростые: председатели, прокуроры, судьи… Такие знакомства помогали решать, порой, самые безнадежные вопросы.
В селе возле клуба стоял универмаг. Большие массивные двери и огромные окна у всех местных детей создавали ощущение, будто попал в сказочный мир. Заходишь, а там есть все: одежда, игрушки, цветные карандаши, продукты питания – магазины тогда были смешанного типа. Заведующей много лет была женщина по имени Тоня. Она казалась сказочной царицей, владелицей несметных богатств – пухлощекая, уверенная, крикливая.
Однажды по селу прокатилась шокирующая новость: универмаг ограбили! Причем воры проникли не через дверь или окно, как обычно бывает, а через крышу. Для небольшого села, где происходит не так много событий, это был шок. Приехали следователи из райцентра, магазин опечатали, начались допросы. Я пришла из школы раньше обычного. Бросила портфель, зашла в комнату и вижу: сидит эта «царственная» Тоня, плачет и громко сморкается.
– Аязбай, помоги мне, прошу тебя, помоги!
Тот внимательно выслушал ее объяснения, покачал головой, начал ее успокаивать. Из разговора я поняла, что в результате расследования кражи подозрение пало на саму заведующую магазином Тоню. Якобы, с целью сокрытия недостачи. Потом приходил ее муж. Они говорили с Аязбаем, который долго не соглашался, но потом, видимо, решил помочь. Он поочередно встретился со следователем, с судьей, и с прокурором.
В конце концов, Тоня покрыла убытки магазина и осталась на свободе.
В последние два-три года своей жизни отец стал заметно сдавать. Спал сидя, задыхался от сердечной недостаточности. Сельская больничка не могла ему ничем помочь, а в райцентр
он ехать отказывался, времени не было. Все бегал по дела и работал, работал, работал до конца дней…
Однажды вечером Аязбай посадил Дикбер напротив себя и завел разговор о своей жизни, о прошлом и в конце сказал:
– Марьям, мы прожили с тобой двадцать пять лет. У нас восемь здоровых и красивых детей. Нас свел сам Бог, а не какой-то блуд или случайность. Тебя, с такого далекого Кавказа, и меня здесь, соединить мог только Всевышний. Хоть я и гожусь тебе в отцы, ты была верной, хорошей женой, уважала меня, даже полным именем не называла и не стыдилась моей инвалидности. Я благодарен тебе за все. А за страдания, которые причинил тебе вольно или невольно, ты меня прости.
Мама удивилась и оборвала этот разговор:
– Сен шал, өсиет айтып кеттің ғой? Қоштасып жатқаннан саумысың? Ал, балаларды кім асырап-өсіреді? (Ты что, старик, надумал? Как будто прощаешься. А детей наших кто поднимать будет?)
В декабре папа заказал себе памятник из арматуры и бетона, надписал камень без даты кончины, приготовил лом, наточил лопаты. Дикбер возмущалась, сердилась, а он точно
знал, что это скоро понадобится. Он всегда все знал наперед и говорил: «Мужчины нашего рода долго не живут».
В самом конце 1969 года Аязбай Кудабаев умер. Как же ему, наверное, хотелось жить, поднять детей. Возраст, когда еще полно желаний. Жаль…
