Опасаясь появления Констана или другого слуги, Марианна поспешила снова надеть ночную рубашку, принадлежавшую сестре Императора, Полине Боргезе, которая часто жила в Малом Трианоне, совсем рядом, рубашку, впрочем, почти не потребовавшуюся накануне. Затем она набросила на себя капот, сунула ноги в розовые бархатные шлепанцы и, отбросив на спину тяжелую массу темных волос, с детской радостью подбежала к окну. В ее честь парк оделся в белоснежное великолепие, замкнувшее дворец в ларце безмолвия. Словно само небо захотело отделить Трианон от остального мира и задержать в золоченых решетках парка гигантскую машину Императора.
«Мне одной! – подумала она радостно. – Он будет принадлежать мне одной все восемь дней!»
Решив, что он, может быть, занят туалетом, она поспешила к ванной комнате. Как раз в этот момент оттуда вышел с привычной безмятежной улыбкой Констан и учтиво поклонился.
– Что желает мадемуазель?
– …Где Император? Он уже одевается?
Констан улыбнулся еще шире, вынул из жилетного кармана большие часы с эмалью и установил:
– Скоро девять часов, мадемуазель. Император работает уже больше часа.
– Работает? Но я думала…
– Что он здесь на отдыхе? Конечно, но мадемуазель еще не знает, как отдыхает Император. Попросту говоря, он работает немного меньше. Разве мадемуазель никогда не слышала от него любимое выражение: «Я рожден и создан для труда»?
– Нет, – в замешательстве сказала Марианна. – Но тогда чем должна заниматься я в это время?
– Завтрак будет сервирован в десять. У мадемуазель достаточно времени приготовиться. Наконец, Император имеет привычку оставлять некоторое время на то, что он называет «переменка». Тогда он обычно гуляет. Потом он снова запирается в своем кабинете до шести часов. После чего обед, и вечером бывают различные занятия.
– Боже мой! – промолвила пораженная Марианна. – Но это ужасно!
– Да, действительно, вынести это не легко. Но, может быть, ради мадемуазель Император внесет некоторые изменения в распорядок дня. Должен добавить, что обычно по вторникам и пятницам Его Величество председательствует в Государственном Совете, однако сегодня среда и мы, слава богу, в Трианоне!
– И выпал глубокий снег, а Париж далеко! – воскликнула Марианна с пылкостью, заставившей заблестеть глаза верного слуги. – Я надеюсь, что Государственный Совет потерпит до следующей пятницы.
– Будем надеяться! В любом случае пусть мадемуазель не волнуется. Император не допустит, чтобы она скучала во время пребывания здесь.
В самом деле, это было одновременно чудесно, мучительно, бессмысленно, душераздирающе и невероятно возбуждающе для существа, подобного Марианне, в которой бурлили все силы молодости. Для нее открывался Наполеон в его реальности, к тому же повседневная жизнь рядом с ним была достаточно необыкновенным приключением, даже когда протокол и этикет действовали в полную силу. Так, например, первая же трапеза вдвоем с ним стала для нее ошеломляющим откровением.
Она не совсем хорошо поняла, почему Констан, открывая перед нею дверь столовой, прошептал:
– Когда мадемуазель сядет за стол, пусть она не тратит время на созерцание Его Величества, особенно если она чувствует голод, в противном случае она рискует встать из-за стола, так ничего и не проглотив.
Но, когда они уселись друг против друга за большой стол красного дерева, сервированный синим севрским фарфором, граненым хрусталем и вермелем, и Наполеон с такой яростью, словно дело шло об английском редуте, атаковал еду, Марианна буквально оцепенела. Сначала набросился на превосходный сыр бри и моментально съел большой ломоть его, затем на любимую им запеканку по-милански, перешел на миндальный крем и закончил крылышком цыпленка а-ля Маренко. Все это, плюс два бокала шамбертена, заняло около десяти минут, причем сопровождалось летевшими во все стороны брызгами и объедками, что неизбежно при таком темпе. Но едва Марианна, которая была вне себя от ужаса, увидев, как он схватил цыпленка руками, полагая, что при французском Дворе принято, как в Китае, есть плотные кушанья в конце, на всякий случай попробовала миндальный крем, как Наполеон вытер губы, бросил салфетку на стол и воскликнул:
– Как? Ты еще не кончила? Какая же ты копуша! Ну-ка пойдем быстрей, сейчас подадут кофе.
Хотя у Марианны и подвело животик, она вынуждена была последовать за ним, в то время как Дюма, метрдотель, – привыкший за долгое время к императорской гастрономической акробатике, – постарался спрятать улыбку. Кофе, очень крепкий и горячий, огненным шаром прокатился по горлу Марианны, но этот героический поступок стоил сияющей улыбки Наполеона.
– Браво! Я тоже люблю очень горячий кофе! – сказал он, взяв за руку молодую женщину. – Теперь поищи пальто и выйдем. Нельзя не воспользоваться такой чудесной погодой.
В своей комнате она нашла Констана, который с невозмутимым видом подал ей подбитое белкой пальто, шапочку и муфту из такого же меха, заимствованные из гардероба княгини Боргезе, а также сапожки для снега. Помогая молодой женщине надеть душегрейку, Констан прошептал:
