- В шабаш, - продолжал софер, - он излечивает больных, собирает вместе с учениками колосья и утверждает, что суббота для человека, а не человек для субботы. И что сын человеческий есть господин субботы. Трефное считает за ничто и доказывает, что то, что входит в уста, не может осквернить человека, а оскверняет исходящее из уст, из сердца, ибо оттуда происходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, а что проходит в чрево, извергается вон. Немытыми руками ест за столом у чужеземцев. Однажды, встретив самаритянку у колодца Иаковлева, он попросил у нее напиться, а когда она удивилась, что он, иудей, не брезгает принять напиток из ее нечистых рук, то он не только пил, но даже говорил с ней. Когда она сказала: "Наши отцы славят Предвечного на горе Геразим, а вы говорите, что место, где должно славить Предвечного, находится в Иерусалиме", - он ответил; "Женщина, верь мне, настанет время и настало уже, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине не на этой горе и не в Иерусалиме".
Это все было записано с его слов людьми, которых мы послали, дабы следить за ним.
Что касается настроения учителя, то оно тоже изменилось. В его речах, до сих пор таких кротких, все чаще начинают появляться суровые и дерзкие выражения.
- Не думайте, - сказал он как-то, - что я пришел принести мир на землю. Не мир пришел я принести, но меч.
С особенным ожесточением нападает он на ученых законников и фарисеев.
Во многих местах, окруженный толпой людей, он открыто осуждал их.
Он обвиняет их в том, что все свои дела они делают с тем, чтобы видели их люди, расширяют хранилища свои и увеличивают воскрылия одежд своих, любят предвозлежания на пиршествах, пределания в синагогах и приветствия в народных собраниях и чтобы люди звали их: учитель, учитель! Он сравнивает их с гробами поваленными, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты. Зато он охотно братается с грешниками, говорит им о царстве своем, а когда его хотели уловить по отношению к Риму и спросили, позволительно ли давать подать кесарю или нет, то он велел подать себе динарий и сказал:
- Чье это изображенье и надпись? Когда ответили - кесарево, он сказал:
- Отдайте тогда кесарево кесарю, а Божие Богу.
Вообще его ответы то уклончивы, то так неожиданны, просты и удивительны, что посланные наши очень часто находятся в трудном положении.
Эмаус умолк, ожидая вопросов.
- Во всяком случае, это, должно быть, умный человек, - заметил Никодим.
- Но и опасный, - возразил Каиафа. Анна многозначительно кашлянул, давая понять, что всякие замечания в присутствии писца неуместны, и сказал повелительным тоном:
- Следует послать к нему ловких и способных людей, которые умели бы потянуть его за язык и допытаться от него, что он замышляет, расспрашивать его при свидетелях, чтобы потом иметь возможность, когда понадобится, обвинить его с доказательствами в руках. Где он находится сейчас?
- Идет в Иерусалим. Сейчас, вероятно, проходит Силоам или Вифезду, а может быть, и ближе. Вчера видели нескольких его учеников в городе.
- Когда он будет здесь, немедленно дать знать, - сказал первосвященник и махнул рукой в знак того, что заседание закрывается. Эмаус поклонился и вышел.
Наступила долгая пауза продолжительного молчания, когда каждый из присутствующих оценивал важность полученных известий.
- Я думаю, что этот равви... - начал Никодим.
- Я полагаю, - прервал Анна, - что следует рассматривать дело в надлежащем порядке и не разбрасываться.
- Справедливо, - решил первосвященник, - и вот, по моему мнению, дела в общем весьма плохи. Пока Сеян находится у власти, с Пилатом, его креатурой, несмотря на всю вражду проконсула, мы не справимся, особенно если принять во внимание, что цезарь против перемены наместников, и если еще этот Муций приятель как Вителия, так и Пилата, - сумеет их примирить между собой, то римский пес, сорвавшийся с цепи, покажет нам свои зубы...
Зрачки Каиафы загорелись ненавистью, Никодим стал внимательно слушать, а Анна крепко сжал свои узкие губы.
