Обе женщины возвращались вечером. Печник целые дни где-то пропадал.
Он приходил поздно ночью, когда Марийка уже спала, а то и совсем не приходил — оставался ночевать у своего приятеля Ивана Ивановича.
Марийка стала в подвале полной хозяйкой. Она прибирала, топила печку, стряпала обед и командовала Сенькой (горбатую Веру она жалела и не позволяла ей ничего делать).
Сенька по-прежнему возился со своей химией — бутылками, мазями и вонючими растворами, — но когда Марийка посылала его раздобыть дров или принести воды, он покорно отставлял в сторону свои банки и бежал за щепками на лесопилку или за кипятком в прачечную.
Каждое утро, ещё лёжа в постели, Марийка и Вера начинали обсуждать, что они сегодня будут стряпать.
— Со вчерашнего дня у нас осталось четыре картошки, бурак и миска больничного супу, перечисляла Марийка. — Значит, так: суп разогреем — раз, а из бурака и картошки сделаем винегрет — два; вот только луку надо будет настрелять…
— А макуху забыла? У нас ещё макуха есть, — говорила Вера.
Но Сеньке такой обед был не по вкусу.
— Тоже суп называется! — ворчал он. — Вода с пшой да пша с водой! А макуха эта у меня уже из горла лезет. Вот чего мне захотелось, так это колбаски. Видели, рядом с комендатурой колбасная открылась? На окошке ветчина лежит, розовая-розовая. Первый сорт.
— А цены какие! — рассуждала Вера. — Двадцать марок фунт колбасы, а если на кроны перевести, так ещё дороже…
— А я кроны ещё ни разу не видел, — говорил Сенька, — а кроме крон, видал все деньги — и думские, и царские, и керенки, и украинские карбованцы. Да что же толку, что видал! У нас-то ведь их нету…
Гайдамаки стояли во дворе почти всё лето. Они разместились по двое и по трое в самых лучших квартирах; в гостиной у Сутницкого они продырявили весь потолок, сбивая выстрелами подвески с хрустальной люстры.
Первое время, пока во дворе были гайдамаки, Марийка почти не выходила из подвала. Ей казалось, что она обязательно встретит того маленького гайдамака с рябоватым лицом, который назвал их «большевицкой породой». Она вздрагивала от каждого выкрика и шума на дворе. Из памяти не выходило то, что она видела на свалке сквозь щель забора.
А Сенька — тот нисколько не боялся гайдамаков. Он часто бегал на полянку, где стояли лошади, и даже водил их на водопой к колодцу, за что гайдамаки однажды угостили его папиросами и салом.
Как-то вечером Марийка увидела во дворе Ванду Шамборскую, которая прогуливалась под акациями, нежно обнявшись с Лорой.
Ванда заметно подросла, и нос у неё стал ещё длиннее. На ней было новое платье. Ванда первая заметила Марийку и подтолкнула Лору в бок. Та оглянулась, повертела рыжими кудряшками и крикнула:
— Что, проучили? Теперь сиди в подвале и знай своё место.
Марийка ничего не ответила, только сжала кулаки. В эту минуту где-то хлопнула оконная рама. Марийка подняла глаза и увидела Катерину, которая протирала окно швейной комнаты. Это было то самое окошко, откуда Марийка мечтала пускать мыльные пузыри…
В тёплый, летний вечер подвальные ребята собрались на заднем дворе. Они долго бегали по деревянным мосткам и под конец решили играть в жмурки.
— Чур-чура, я пересчитываю! — крикнула Марийка.
Все стали в кружок, и она начала считать:
В этот вечер Марийке неизвестно с чего было так весело, как давно не бывало. После долгого сиденья в доме двор ей казался каким-то новым и просторным, а все ребята — добрыми и хорошими. Даже толстому Маре, который стоял в стороне с тачкой в руках, ей хотелось сделать что-нибудь приятное. Марийка похлопала его по плечу и позвала играть в жмурки.
Она была очень довольна, когда ей сразу выпал черёд жмуриться. Ей казалось, что ноги сейчас у неё очень быстрые, а руки сильные, и стоит ей только захотеть, как она сразу переловит всех ребят.
Повернувшись носом к курятнику, она ждала, пока запрячутся ребята. Она слышала топот убегавших ног и смех. Кто-то, тяжело сопя, пробежал близко от неё.
«Наверно, Мара, «Ливер-Твист», — подумала Марийка и закричала:
— Раз, два, три, четыре, пять — я иду искать! Кто не заховался, я не виноват…
Она стояла, зажмурив глаза и уткнувшись носом в деревянную решётку курятника. Вокруг было тихо-тихо. Можно было подумать, что она стоит ночью совсем одна в огромной степи.
Вдруг где-то совсем близко ударил выстрел. Марийке показалось, что выстрелили над её ухом. Она вздрогнула и открыла глаза. Из-за сарая, с помойки, из-за курятника выглядывали испуганные ребята.
— Возле наших ворот стреляют. Бежим смотреть!
На улице у ворот стоял печник Полуцыган. Его окружило несколько гайдамаков, с ними был один солдат в железной каске. Маленький рябоватый гайдамак, тот самый, что выселял Полю с Марийкой, держал печника за рукав и кричал:
— Ведить його до комендатуры! Вин тут комиссаром всего двора був…
Второй гайдамак ударил печника нагайкой и подтолкнул вперёд.
Полуцыган что-то говорил, но его не слушали.
— Папа! — закричала Вера и вся затряслась.
