На своём курсе Марину сразу же привлекла одна девушка – Таня Шаргородская. Может, потому что они были ровесницами. Таня много болела и не поступила учиться сразу после окончания школы, но скорее всего, потому, что Таня, как и Лёня, была еврейкой. Невысокого роста, кучерявая, и вдобавок картавила. Марина тосковала по Лёне. Она в мельчайших подробностях помнила их гулянья под луной, его признания в любви и их планы о совместном будущем. Она не мечтала о продолжении их такого короткого романа, ей было бы достаточно знать, что с ним всё в порядке. И когда она ловила себя на мысли, что ищет знакомое лицо в толпе прохожих, что горит желанием спросить Таню о Лёне, то незамедлительно краснела и начинала дрожать от страха, опасаясь возможной встречей навредить ему.
По какой-то причине Тане тоже понравилась Марина, и между ними завязались тёплые, дружеские отношения. Однажды Таня после занятий заговорщицки потянула подругу за собой. Они отошли в укромное место во дворе училища. Девушка протянула Марине стопку листков, скреплённых скрепкой. Это была машинописная версия стихов Мандельштама, Гумилёва, Ахматовой, Цветаевой, Хлебникова, Заболоцкого.
– В продаже не найдёшь, а написано здорово. Почитай, не пожалеешь. Я тебе на несколько дней даю. Если хочешь, перепиши для себя.
– Ой, Тань, спасибо. Премного благодарна. Ты знаешь, я так люблю стихи, но если честно, то дремучая по этой части. Три года на стройке работала. Там, конечно, была библиотека, но о таких авторах я и не слышала. Обязательно прочту. Спасибо тебе большое.
– Да ладно тебе. Читай на здоровье.
Сегодня на дежурстве в больнице Марина совсем не спала, и не потому, что им было не положено. Вовсе нет. Бывало, и нередко, ей перепадал час-другой, когда всё было спокойно, новенькие не поступали, и она могла себе позволить вздремнуть немного. Сегодня была как раз такая спокойная ночь, но Марина все часы возможного сна читала. Взахлёб, восторженно, с переполнявшим сердце восхищением.
Словно ветер, что беглым порывом минувшее будит,
Ты из блещущих строчек опять улыбаешься мне.
Все позволено, все! Нас дневная тоска не осудит:
Ты из сна, я во сне…
Эти строки из стихотворения Марины Цветаевой врезались ей в сердце. Читая их, она плакала. Оно было написано про них – про неё и Лёню. «Кто-то высший развел эти нежно-сплетенные руки, но о помнящих душах забыл». Марина плакала. Лёня был для неё прежде всего первым спасательным кругом в бушующем море человеческой ненависти. Такое никогда не забывается.
Грустная и печальная, Марина поехала в училище сразу же после дежурства.
– Привет, как тебе стихи? – первое, что спросила Таня, садясь с ней рядом и доставая конспект.
– Замечательные. Читаю.
– Глаза у тебя какие-то опухшие, плакала?
– Да так… Работы было много.
– Плакала, плакала. Чего стесняешься? Я тоже рыдала.
В изящном узеньком конверте
Нашли её «прости»: «Всегда
Любовь и грусть – сильнее смерти».
Сильнее смерти… Да, о да!..
– Цветаева. Жалко. О себе написала. Повесилась, а сын остался.
– Грустная поэтесса, но зато как проникновенно пишет… Заболтались мы с тобой, Танечка, а сейчас сестринское дело.
– Да уж. Ненавижу эту Беллу Станиславовну. Не препод, а садист! Это надо же – так ненавидеть учеников! – шёпотом ворчала Таня.
– Давай повторять. Она любит спрашивать дозировку.
– Угу, – пробурчала Таня и, беря пример с подруги, опустила голову к конспекту. Стала зубрить расчёты.
Сегодня занятия закончились в половине третьего.
– Маринка, пошли к нам. У нас в соседней комнате диссиденты собираются, – пригласила Таня, складывая учебники в сумку.
– Сегодня не могу, давай завтра.
– Ладно.
Когда они уже вышли во двор, Марина стеснительно спросила.
– Тань, а кто такие эти, как их там?..
– Диссиденты?
– Да.
– Это кто против власти выступает, – шёпотом объяснила Таня.
– А что они у вас делают?
– В тринадцатой квартире одна из их активисток живёт. Они у неё собираются по вечерам… Вино пьют. Стихи читают, спорят. Американское радио слушают. Если не хочешь в квартиру, можно пойти к памятнику Маяковского. Они там тоже собираются. Правда, их оттуда милиция гоняет.
– Как интересно. Завтра определимся. Пока.
– Пока.
Пятнадцать минут на двенадцатом трамвае, три минуты пешком – и Марина могла бы уже быть дома, но сегодня она по дороге зашла в гастроном и купила молоко и несколько свежих булочек. Их очень любила Мария Петровна, и Марина это помнила. Открыв своим ключом дверь, она разулась в прихожей и прошла на кухню, чтобы поставить на плиту чайник.
Марина прошла в их с Марией Петровной комнату. Ключ в прорезь не вставлялся, что означало: в комнате уже кто-то есть. Держа в руках пакет с булочками и молоком, открыла дверь. .
– Бам, бам, бабам! – услышала она металлический стук двух кастрюльных крышек, а потом и радостный возглас.
