Марина из Алого Рога полностью

И она пошла въ дверямъ. Графъ двинулся за нею.

— Et ce pauvre Alexandre! остановилась вдругъ на-ходу и засмялась княгиня.

— А что?

— А то, что онъ какъ вотъ влюбленъ въ эту вашу красавицу здшнюю, — comment l'appelez vous d'ej`a?…

— Въ Марину?

— И что онъ, продолжала княгиня, не видитъ, что эта Марина, въ свою очередь, безумно влюблена въ тебя.

— Въ меня! почти испуганно вскрикнулъ Завалевскій;- его такъ и ошеломило…

Дина скользнула по немъ своими египетскими глазами — и ядовито улыбнулась.

— Ca ne serait d'ej`a pas si b^ete de la part de la donzelle… Берегись!…

Глубокимъ, облегчающимъ вздохомъ вздохнула Марина, когда съ трескомъ хлопнула за нею дверь на блок, что вела со двора въ помщеніе Іосифа Козьмича, и она наконецъ очутилась дома… Кузнецъ, Пужбольскій, Дина, замченная ею у окна, рядомъ съ нимъ, разнообразныя впечатлнія этихъ встрчъ, — все это сливалось у нея въ одно скорбное и удручающее чувство… Ей жадно опять хотлось остаться одной, уйти, не думать о людяхъ…

Она быстро направилась въ свою комнату, — но въ нее ходъ былъ чрезъ гостиную, а въ гостиной слышались голоса и хохотъ… Табачный дымъ такъ и обдалъ ее, едва успла она войти…

Она остановилась на порог въ нкоторомъ недоумніи.

У Іосифа Козьмича были гости: "монополистъ" Верманъ и еще кто-то, кого Марина не узнала съ перваго раза…

Хозяинъ, развалившись въ своемъ волтер, покуривалъ сигару; гости нещадно дымили папиросками, расхаживая вдоль и поперекъ просторной комнаты.

Верманъ, Самуилъ Исааковичъ, былъ человкъ еще молодой, лтъ тридцати пяти, и представлялъ собою типъ современнаго полированнаго еврея. Въ Варшав онъ несомннно признавалъ бы себя за "поляка Моисеева закона"; призванный обстоятельствами къ коммерціи въ центр имперіи, онъ былъ русскій патріотъ и претендовалъ на развитость. Выражался онъ по-русски правильно и довольно чисто; лишь при сочетаніи гортанныхъ съ трескучимъ звукомъ р выдавала рчь его семитическое происхожденіе. Наружность Самуила Исааковича была совершенно приличная, даже красивая. Одтъ онъ былъ щеголемъ, въ свтло-срые брюки и тонкій чернаго сукна сюртукъ, безукоризненно петербургскаго покроя. По блому его жилету волновалась толстая золотая цпь о двухъ концахъ, а на указательный палецъ правой руки насаженъ былъ большой золотой перстень съ крупнымъ сіяющимъ въ немъ алмазомъ. Эта правая рука Бермана покоилась въ карман его панталонъ, но указательный палецъ выставленъ былъ наружу, и онъ на-ходу, куря, разговаривая и улыбаясь, то-и-дло косился на него: видите-молъ какую штуку носимъ — и это намъ нипочемъ!..

Второй собесдникъ господина Самойленки ни благообразностью, ни щеголеватостью наружности своей не отличался: однихъ лтъ съ Верманомъ, небольшаго роста, угреватый, чернозубый — печка во рту, какъ говорятъ французы, — глаза его исчезали за синими стеклами стальныхъ очковъ, и все выраженіе его лица сосредоточивалось въ узкихъ и длинныхъ губахъ, постоянно складывавшихся въ саркастическую, некрасивую усмшку… Говорилъ онъ бойко, складно, необыкновенно самоувренно, и словоерикомъ заканчивалъ чуть не каждую изъ своихъ фразъ, что придавало имъ какую-то особенную, желанную имъ, повидимому, ядовитость. Облеченъ онъ былъ въ просторное коричневатое пальто, изъ рукавовъ котораго выглядывало блье довольно сомнительной опрятности…

Онъ обернулся на скрипъ двери, увидлъ входившую Марину — и остановился какъ вкопаный посередь гостиной, не кланяясь и глядя на нее во вс глаза изъ-за своихъ синихъ очковъ, — между тмъ какъ "монополистъ" спшилъ къ ней, шаркая ножкой и протягивая ей еще издали свою украшенную алмазомъ руку, съ апломбомъ, имвшимъ свидтельствовать о томъ, что всю жизнь провелъ-де человкъ въ свт.

— Марин Осиповн мое высокопочитаніе! проговорилъ онъ, пожимая ея пальцы, — привычки своей не измняете: все попрежнему какъ роза цвтете…

— Ботанику даже въ галантерейность обратилъ-съ! хихикнулъ вдругъ господинъ въ синихъ очкахъ, не измняя положенія и продолжая не кланяться ей.

Марина подняла на него глаза…

— Не узнала? кивнувъ на него съ замтнымъ пренебреженіемъ, спросилъ Іосифъ Козьмичъ.

Она узнала его по голосу: это былъ ея бывшій пансіонскій учитель, знаменитый Левіаановъ…

— Евпсихій Дороеичъ! пробормотала она: — я, дйствительно… Въ васъ какая-то перемна?…

— Очки-съ, и какъ баранъ остриженъ, съ новымъ хихиваньемъ объяснилъ ей эту перемну Левіаановъ, ближайшіе люди едва узнаютъ-съ…

— Что же это вамъ вздумалось? безучастно спросила она; ее гораздо боле занималъ вопросъ, для чего и какимъ образомъ попалъ онъ въ Алый-Рогъ?

— На счетъ очковъ-съ, что вамъ сказать, отвчалъ онъ, — инструментъ хорошій-съ!… Ну-съ, а что касается до волосъ, которые вы, какъ бывшая моя ученица, помните при ихъ естественной длин, то я поставленъ былъ въ необходимость возложить оные на алтарь отечества…

Марина взглянула на него недоумвая.