«Я живу в Чехии (близ Праги), в Мокропсах […] Последний дом в деревне. Под горой ручей — таскаю воду. Треть дня уходит на топку огромной кафельной печки. Жизнь мало чем отличается от московской, бытовая ее часть, — пожалуй, даже бедней! — но к стихам прибавилось: семья и природа. Месяцами никого не вижу. Все утро пишу и хожу: здесь чудесные горы».
Первый год Цветаевой в Чехии был временем размышлений и эмоционального освобождения. Чешская субсидия — стипендия Эфрона и добавившееся пособие Цветаевой помогали им сводить концы с концами. Она надеялась, что с помощью дополнительных литературных гонораров сможет создать нормальные условия для своей работы. Между тем она, Эфрон и Аля снова были семьей. Аля запомнила жизнь той зимой как «счастливую, деятельную, дружескую, хотя и трудную». Когда Эфрон был дома, семья задерживалась за столом после обеда. Он читал вслух, в то время как Цветаева и Аля штопали и шили. Перед сном Цветаева и Эфрон рассказывали Але сказки; на Рождество, вспоминала Аля, они украсили елку самодельными гирляндами. Когда Эфрону каждую неделю приходило время уезжать в Прагу, Цветаева с Алей провожали его на станцию. Она больше не была только маминой дочерью, но также дочерью Эфрона.
Как и Эфронам, многим русским эмигрантам было не по карману жить в Праге, и они селились в отдаленных деревнях. Большинство из них боролись за выживание на скудные пособия. Их объединял некий дух; как писала другу Цветаева: «Жизнь не общая (все очень заняты), но дружная, в беде помогают, никаких скандалов и сплетен, большое чувство чистоты». Эфронам посчастливилось иметь рядом друзей: Людмила Чирикова с семьей были их соседями, а Николай Еленев, сражавшийся на фронте с Сергеем, теперь учился вместе с ним. Он и его жена Катя любили Эфронов, так же, как и Анна Тескова, которая приглашала Цветаеву на публичные чтения. Глубже стали отношения Цветаевой с Марком Слонимом, она подружилась с Владимиром Лебедевым, вторым издателем «Воли России».
Этот журнал стал литературным домом Цветаевой, местом, где все предлагаемые ею работы публиковались без вычеркиваний. В это же время в Берлине вышли «Ремесло» и «Психея», а в эмигрантских журналах были опубликованы четыре ее пьесы. Но, хотя она и пользовалась званием главного русского поэта, она не могла никуда поместить свою московскую прозу или стихи о Белой армии. Тем не менее она не сдавалась. Она переписывала прозу, перечитывала, исправляла гранки публикаций и утопала в стихах, которые должны были быть написаны.
Затем в апреле хозяйка дома Эфронов начала против них судебное разбирательство, утверждая, что они не заботились о жилье должным образом. Цветаева была расстроена и зла. «С<ережа> предстоящим судом изведен, издерган, — писала она Людмиле Чириковой, переехавшей в Париж, — я вообще устала от земной жизни. Руки опускаются, когда подумаешь, сколько еще предстоит вымытых и невымытых полов, вскипевших и невскипевших молок, хозяек, кастрюлек и пр.» К счастью, Эфроны были полностью оправданы. Но теперь даже Берлин казался Марине лучше Чехословакии.
Для Цветаевой время и расстояние придавали ценность месту, людям и чувствам. К тому времени, как Эфроны переехали в Париж, Цветаева и Прагу вспоминала как рай.
В Праге Цветаева была на вершине творческой активности. В последующие три года (1922–1925) она написала свои самые зрелые лирические стихи, которые были опубликованы только в 1928 году под заголовком «После России». Количество ее работ и уровень ее поэтических достижений были поразительны, принимая во внимание тяготы ее существования. Это был момент, когда ее преданность поэзии укрепилась. Цветаевой необходимо было иметь время для работы, она настаивала на том, чтобы десятилетняя Аля выполняла многую домашнюю работу. Когда друзья возражали, она отвечала:
«Или она, которая еще ничем не проявила себя, которая вся еще в будущем, или я — моя жизнь, мое творчество. Я уже существую и не могу жертвовать моими стихами. […] Если ты не научился отодвигать все, перешагивать через все препятствия, даже если это наносит ущерб окружающим, если ты не научился полному эгоизму в борьбе за право писать, ты не создашь великого произведения».
Цветаева хотела творить «не ради миллионов, не ради одного особенного человека, не ради себя самой. Я пишу ради самого стиха. Стих сам пишется через меня».
Во время первых месяцев в Чехословакии она еще оправлялась после того, как была отвергнута Вишняком. Она чувствовала, что плотские наслаждения не для нее и с возрастающим презрением относилась ко всем земным удовольствиям. Цветаева читала Библию, Шекспира, Ницше, Гераклита, чьи «Фрагменты» и «Орфические Гимны» переводил Нилендер. Она разделяла многие идеи Гераклита о времени, о постоянном изменении вселенной, о единстве противоположных элементов.
