Последние строки поэмы несколькими словами намекают на смерть детей. Они умирают, как и крысы: «— Муттер, ужинать не зови! / Пу-зы-ри». Цветаева отказывается видеть страдание этих матерей. Поэма зажжена ее яростью. Ее самым ярким стихам нужна энергия любви или ненависти, сострадания или презрения. Ее ярость можно лучше понять, осознав боль и разочарование, которые фактически привлекала ее натура. Ее пламенное желание абсолютной связи, абсолютной любви, абсолютного слияния никогда не могло быть удовлетворено, потому что они существовали только в ее воображении. Ей пришлось обратиться к «высшему миру», ей созданному, и никакая жертва не была слишком велика, чтобы достигнуть его. Конечно, поэма также определяет образ самой Цветаевой. Она — флейтист: гордый и высший, но преданный, непонятый, оскорбленный — страдающий. Она также живет в Гаммельне; в ней нет терпения к его гражданам и нет сочувствия горю его матерей. Пожалуй, она желает умереть вместе с детьми.
«Крысолов» по частям издавался в «Воле России» в Праге, и потому был обращен только к немногочисленной русской читающей публике; в Советском Союзе поэма была неизвестна. Эмигрантские критики не уделили много внимания этой оригинальной работе. Лишь Дмитрий Мирский, известный русский литературный историк и критик, написал достойную рецензию, подчеркнув не только поэтическую красоту поэмы, но и ее политическое и этическое значение.
Ольга Чернова и трое ее дочерей радушно встретили Цветаеву с детьми в Париже 1 ноября 1925 года. Семья жила на улице Рувэ в новом доме, окруженном фабриками, на окраине города. Они выделили Цветаевой одну из трех комнат, поставив там письменный стол, что было редкой роскошью для нее. Письма Цветаевой из Парижа Тесковой в Прагу заменили переписку с Черновой. Тескова, сама писатель и переводчик, была поклонницей поэзии Цветаевой; как глава чешско-русского общества она часто приглашала Цветаеву на чтения. Теперь она стала слушателем, к которому Цветаева обратилась со своими многочисленными проблемами. Письма Цветаевой были полны жалоб на повседневную жизнь: отсутствие уединения, что не позволяло ей писать, недостаток времени, чтобы увидеть Париж или Версаль. Теперь, при взгляде на прошлое, Прага и даже Москва казались ей лучше. Она ненавидела соседство рабочего класса и была раздражена, потому что потребовалось больше времени, чем она ожидала, чтобы найти за подходящую цену зал, где можно было бы проводить чтения. Она умоляла Тескову достать для нее темное платье для чтений у какой-нибудь «богатой дамы», подвиг, который Тескова ухитрилась совершить.
Письма Цветаевой к Ольге Черновой были поразительны по своей искренности и интимности, но, прожив вместе меньше двух месяцев, Цветаева в письмах стала ссылаться на Черновых, как на ее «хозяек». Она также никогда не упоминала об их дружеском отношении или о неудобствах, которые ее присутствие причиняло семье, где она была центром внимания. Все три дочери и их женихи — Вадим Андреев, Даниил Резников и Владимир Сосинский — очень интересовались русской литературой и обожали стихи Цветаевой. Наталья Чернова, которая позже вышла замуж за Резникова, вспоминала этот период: «Каждый в те годы разделял общую нищету эмиграции. Однако это не была настоящая нищета; была картошка, макароны, суп из кубиков, маргарин, дешевые красные яблочки. Люди всегда говорят об этой надрывающей сердце нищете, о лишениях, но было что-то еще: общая юность, смелость, поэзия и любовь к поэзии… В ее [Цветаевой] жизни было все-таки много хорошего. Многие понимали и любили ее стихи. В ней все было безгранично, особенно ее талант. Трагический элемент был в ней самой».
Осознание Цветаевой этого элемента ясно проявляется в письме Тесковой от 30 декабря 1925 года: «Я не люблю жизни как таковой, для меня она начинает значить, т. е. обретать смысл и вес — только преображенная, т. е. в искусстве. Если бы меня взяли за океан — в рай — и запретили писать, я бы отказалась от океана и рая».
Она заканчивает письмо бросающими в дрожь словами: «Страшно не нравится жить».
Первое поэтическое чтение Цветаевой в Париже планировалось провести в январе, но найти зал, продать билеты и достать платье к этому времени оказалось очень трудно. В конце концов, чтение состоялось в начале февраля в переполненном зале перед потрясающе восторженной аудиторией. Это был абсолютный успех. Ободренные таким откликом, Эфроны решили пока остаться в Париже, принятие такого решения облегчил тот факт, что они все еще получали пособие из Чехословакии.
