Марина Цветаева. Письма 1924-1927 полностью

Любить я тебя, конечно, буду больше, чем кто-либо когда-либо, но не по своему масштабу. По своему масштабу (всей себя, себя — в другом, во всем) — мало. Я как-то втягиваю в любовь такое, от чего она не сбывается, рассредотачивается, разрывается. У других развивается дважды: как развитие (постепенность) и как развитие (растление) и потом лохмами возвращается ко мне отовсюду по кругу разрыва: с неба, с деревьев, справа и слева протянутые руки, из-под ног (земли — травою). (Другой любит меня, я — всё. Другой любит меня, я — всех. Пусть в нем <подчеркнуто дважды>, но ВСЁ и ВСЕХ.) Но при чем тут ты? Там на границе того света, уже одной ногой на нем, мы не можем, не в том <ли> и чудо того света, что здесь не можем не! оповестить Бога, в какую сторону скашиваем каблуки. Я не могу представить себя иной и знаю, что по первому приезду — иной — стану. Я иная — это ты. Только предстать <пропуск в копии>

И возвращаюсь к первой половине письма. — А может быть — именно Бог???

Впервые — Рильке P.M. Дыхание лирики: Переписка с Мариной Цветаевой и Борисом Пастернаком. Письма 1926 года. М.: АРТ-ФЛЕКС, 2000. С. 251–254. Печ. по: Души начинают видеть. С. 336–339.

Дорогая Саломея,

Совсем кончила книгу [1339]. Давайте повидаемся! Когда? Занята только во вторник (нынче четверг). В воскресенье или понедельник? Ответьте. Целую Вас.

Meudon (S. et О.)

2, Avenue Jeanne d'Arc

12-го мая 1927 г.

Впервые — СС-7. С. 107. Печ. по тексту первой публикации.

Meudon (S. et О.)

2, Avenue Jeanne d'Arc

28-го мая 1927 г.

Дорогая Саломея,

Будем у Вас, С<ергей> Я<ковлевич> и просто — я, в среду. У С<ергея> Я<ковлевича> к Вам евразийское дело. Если нельзя, известите.

Одного места, верней одной буквы в Вашем письме я не поняла: «Я же / не чувствую себя счастливой и даже спокойной»… же — или не? Меняет.

Получила письмо от — давайте, просто: — Полячихи (Zinà) [1340], нынче с тоской в сердце еду завтракать. С<ергею> Я<ковлевичу> нужен старый фрак для к<амуфляж>а, потому и еду. (Как Вы думаете, есть у Zinà старый фрак??)

— О чем узнаете в среду.

Целую Вас, нынче суббота.

P.S. Нельзя ли лечить Zinà внушением? То́, что она ничего мне не дает — болезнь.

Впервые — Русская газета. С. 12. Печ. по тексту первой публикации, сверенной с копией с оригинала.

<Вторая половина мая 1927 г.>

Письма Пастернаку отправлены: 8-го мая (воскресенье, ответ на Леф) и 12-го мая (четверг) о потонувшем мире [1341].

Дорогой Борис. Твое письмо не только переслано, но прочитано и переписано [1342]. Искушение давать читать его всем, морально: чтобы Мирскому меньше было, а фактически: чтобы до Мирского дошли одни клочья. Сейчас не знаю, что́ хуже: держать твое письмо не мне, а Мирскому в руках (собственной рукой нанося себе удар, наносить ему радость) или в час, когда мне нет письма — за редкими исключениями каждый час моей жизни — думать, что вот сейчас, именно в эту минуту, оно (т.е. мое), минуя меня, в руках у Мирского. Словом, ревность — до ненависти. Полная растрава. Прочтя те места твоего письма, где ты оправдываешься — «Я не знаю, почему это так. Это знает М<арина> И<вановна>» — я не удержалась и «Олух Царя Небесного!». И Аля, присутствовавшая, спокойно: «Вовсе нет. Он — СОВ». Во-первых, Борюшка, я тоже не знаю, почему это так, я вовсе не говорила об одном конверте, т.е. неизбежном моем вскрытии. Конверт в конверте (яйцо в яйце, Матрешка, конкурс и Кащеева смерть) — такому-то, или же на конверте: Такой-то для такого-то. Ты — перецветаевил. Во-вторых, зачем ему о Рильке (упоминание) [1343], лицо которого в очередном № «Звена» я от него загородила локтем [1344]. Зачем ему о Ясной поляне. Ему можно только о Святополке-Мирском (непредвиденной весне или как? [1345] Злюсь). Нет, Борис, вот его адрес: Tower St., 17, London WC 1 (Не забудь Prince! Издеваюсь), а Вам, милый Димитрий Петрович, вот адрес Б.Л. Пастернака — Волхонка, 14, кв. 9 (не забудьте Леонидович: сын художника). (Упиваюсь.) Кстати, в какой-то книжке о поэтах он-таки упомянул сыновнесть <вариант: причастность> [1346].

Полушучу, полузлюсь, целостно <вариант: полностью> страдаю. Ничего, Борис! То ли будет.

Два последних письма к тебе (в этом, к Святополку-Мирскому, свято-полчьем, неполученных) отправлены 8-го и 12-го мая. Первое — в ответ на Леф [1347] («Нашей поэме — цензор заря» [1348], отрывок, это я тебе как веху), второе — по-рассветное, о мире запретном, не имеющем взойти со дна.