Марина Цветаева. Письма 1924-1927 полностью

И эта свалка, жара, все эти чужие, — М<ансве>товы, Я<ковле>вы, все эти чужие. Не лучше ли домой, с Барсом? (Пре-лестен!) Но — любопытство побеждает. Не любопытство, страсть к растраве, — tant pis tant mieux ^{99} — Поеду! Помучусь. Посмеюсь. Зная его слабое сердце, знаю, что упадет — (NB! не он, а сердце!) при виде меня. И, зная свое сильное, знаю, что мое от этого — не разорвется!

Не виделись с ним полгода, последний раз мельком, три минуты в «В<оле> Р<оссии>» — и вот, через полгода, «на чашке чая», — элегантно, если бы не — не очень многое!

Самое забавное, что он м<ожет> б<ыть> вовсе и не ждет моего приезда, подписал 50 бланков сразу, потом кто-то надписал имена.

— Что Леонард? [418] Ибо близится лето, следовательно и осень, следовательно — опять Вшеноры. Боюсь для Барсика Чехии: слякоти наружи, сырости в комнатах, то раскаляющихся, то леденеющих печей. Не уберечь. С ним мне будет везде хорошо (абсолютно люблю), в нем моя жизнь, но важно возможно лучше обставить — его жизнь. В Праге копоть, дороговизна, хозяйки, здесь — сырость, неустройство, тоже хозяйки. И не хочу на его устах чешского, пусть будет русским — вполне. Чтобы доказать всем этим хныкальщикам, что дело не где родиться, а кем.

Не встречаетесь ли с Ариадной Скрябиной [419] (в замужестве Lazarus). Недавно получила от нее faire part ^{100} о рождении дочери (3-го февр<аля>, двумя днями моложе Георгия) и розовую для него кофточку — (шепотом: «шершть!») Вот мы и сравнялись — она, в 1922 г. девочка (16 л<ет>, и я, такая же, как сейчас. У меня сын, у нее дочь. Возрасты стерты.

28-го апр<еля>, вторник.

Нынче — нежная открытка от Невинного: зовет, ждет.

Скоро еду. Целую Вас.

P.S. Тетрадок Невинный не передал — или не с ним посылали?

Получаю прелестные письма от Оболенского. О всех вас пишет с нежностью, особенно об Аде. (Лучше Вади [420], Адя, а? И недурно: дочь эсера, — Княгиня Ариадна Оболенская.) Адя, Вы будете замужем за собакой. Вроде Beau Miron ^{101} [421]. Только — обратное превращение.

Впервые — НП. С. 169–171. СС-6. C.738–740. Печ. по СС-6.

Вшеноры, 3-го мая 1925 г.

Дорогая Анна Антоновна,

Давайте — отложим чтение до июня, очень прошу! [422] Как раз около 12-го будет в Праге Степун, мне очень хочется его послушать [423], а выехать два раза на одной неделе мне не удается. (Можно ли не предпочесть другого — себе?!) К тому же я сейчас как-то очень устала, а такой вечер требует полного сосредоточения, ведь дело в выборе стихов, — я живу по стольким руслам! Кто мои слушатели? Не для себя же читаешь! (Для себя — пишешь.)

Словом, моя большая просьба: перенесем на июнь.

Я еще не поблагодарила Вас как следует за Вашу память, доброту, заботу — благодарить легко равнодушных — и, когда сам равнодушен. Некоторые слова, произнесенные, звучат холодно и грубо, совсем иначе, чем внутри. Вот эти внутренние слова мои к Вам — как бы я хотела, чтобы я бы их не произносила, а Вы бы их все-таки услышали!

Умилена Вашим вопросом о простуде: конечно нет: я болею только в хорошей жизни, а, может быть — от нее ^{102}. Есть у меня, в одной неоконченной вещи — житии Егория Храброго — такое обращение к Егору — волка:

(Это я — тот волк!)

С большой радостью думаю о Вашем приезде как-нибудь на целый день, с Вами мне легко, — Вы не замечаете быта, поэтому мне не приходится ничего нарушать. Будем ходить и сидеть, а может быть — лежать даже! на траве, на горе — и говорить, и молчать.

А я Вас в прошлый раз даже не напоила чаем! Но это, отчасти Вы виноваты: когда мне с человеком интересно, я забываю еду: свою и его. Но, по-настоящему, г<оспожа> А<ндрее>ва [425] виновата: в таком хорошем доме должен быть чай. (Иначе, для чего они — «хорошие дома»?!)

Аля в восхищении от Ваших тетрадей. Спасибо. Целуем Вас обе, С<ергей> Я<ковлевич> шлет привет.

P.S.Госпоже Юрчиновой [426] я уже написала.

Впервые — Československá rusistika. Praha. 1962. № 1. С. 17–18 (публ. B.B. Морковина) (с купюрами). СС-6. С. 338–339 (с купюрами). Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 21–22.

Вшеноры, 10-го мая 1925 г.

Дорогая Ольга Елисеевна,

Во-первых — сплюньте три раза, потому что все — хорошо. (Знаю, что сплюнете, уже плюете: раз, два, три.)