Марина Цветаева. Письма 1924-1927 полностью

Господа! А я вам сердечно — от всего сердца — завидую. А когда узнаю что вы, действительно, сели на пароход, кажется — взвою [441]. Вшеноры (каково названьице?) дико надоели: мелкая природа, засилье и безлюдье.

Всеволод, непременно читайте Купера, — Вы читали, но забыли — мы с Алей сейчас зачитываемся. Там все ваши будущие благо- и зло-ключения. И все всегда хорошо кончается, за исключением нескольких скальпов.

Георгий (в честь Добр<овольческой> Армии и Москвы, — ее герб) еще некрещен, жду, чтобы вцепился в бороду священника. Очень большой и веский. Улыбается. Пока больше нечего о нем рассказать.

Целую нежно всех вас.

Печ. впервые по копии с оригинала, хранящегося в архиве Дома-музея Марины Цветаевой в Москве.

Вшеноры, 25 мая 1925 г.

Дорогая Ольга Елисеевна,

Только что получила от Вас письмо, которым мое, подписанное и запечатанное, упраздняется.

Не писала так долго, потому что рассчитывала на скорое прибытие М<арка> Л<ьвовича>, но он, увы, в последнюю минуту поехал через Женеву (задержка 8 дней) — увы, потому что не взял с собой чудесного чешского хлеба-монстра, приготовленного и привезенного (на диспут) для Вас. Так и пришлось везти обратно во Вшеноры. — Съели, но без удовольствия. — А что не взял — прав: довез бы плюшкинский сухарь.

Поздравляю с издателем и журналом. Назв<ание> «Огонек» [442] — приветствую: читатель любит уменьшительные (спокойнее). И гонорар (1 фр<анк> строка) приветствую. И стих посылаю.

Мое письмо с М<арком> Л<ьвовичем> теперь, думаю, получили. И нищенские подарки (куртку — Вам, туфли — Аде. Куртку вязала сама).

Скоро в П<ариже> будет А<нна> И<льинична> [443] — и Исцеленовы — и Ал<ександра> Вл<адимировна> [444] (все врозь, конечно). Целая вереница пражских гостей и вестей.

Во Вшенорах сейчас нечто вроде волероссийского центра: Пешехоновы, Мякотины, Гуревичи [445], скоро перебираются Яковлевы. Я не знаю их партийной принадлежности, но в одном я точна: возле эсеров (м<ожет> б<ыть> от их стола кормятся?) Бывает — из возле-эсеров, а вернее из Доброховиц на собственном велосипеде прибывает и Коля Савинков — веселый, элегантный, нахально-цветущий. А 22-го, в соборе св<ятого> Николая, была отслужена панихида по тому Савинкову. Террорист — коммунист — самоубийца [446] — и православная панихида — как по-русски! Любопытно, кто пришел? Будь я в Праге, я бы пошла. Есть чувство — над всеми: взаимочувствие личностей, тайный уговор единиц против масс: каковы бы эти единицы, каковы бы эти массы ни были. И в каком-то смысле Борис Савинков мне — брат.

Каждый день видимся с А<нной> И<льиничной>. Многое и главное — молча. Бродим по спящей деревне (полуспящий С<ережа> стережет спящего Мурку), рассказываем друг другу мерзостные истории про котов и мертвецов. Она абсолютно зара- и заряжаема, т.е. утысячеряет каждый звук.

Недавно была Нинина [447] свадьба: вышла замуж за здешнего студента-виолончелиста. Было большое пирование, а на другой день она уже, на собственном примусе, варила суп (первый в жизни).

Как кто встретил «Мо́лодца»? Обрадовался ли Кессель? Вадим? Пусть Вадим мне устроит где-нибудь книгу стихов «Умыслы» (1922 г. — 1925 г., последняя), мне это важней всего [448]. Согласна на новую орфографию, ибо читатель ее — в России. Попросите Вадима! М<ожет> б<ыть> Гржебину предложить?

А насчет Р<озен>таля и трилогии — дело гиблое, ибо написана всего 1-ая часть [449]. Передано ли прошение?

Целую Вас.

<Приписка на полях:>

С<ережа> Вам писал последний — большое письмо. Деньги за Раковину [450] получит и вышлет на днях.

P.S. Аля, растрогавшись Нининой молодостью, поднесла ей того «мопса».

Впервые — НП. С. 179–181. СС-6. С. 744–746. Печ. по СС-6.

26 мая 1925 г.

Борис! Каждое свое письмо к Вам я чувствую предсмертным, а каждое Ваше ко мне последним. О, как я это знала, когда Вы уезжали.

Это письмо к Вам второе после рождения сына. Повторю вкратце: сын мой Георгий родился 1-го февраля, в воскресенье, в полдень. В секунду его рождения взорвался стоявший рядом с постелью спирт, и он предстал во взрыве. (Достоин был бы быть Вашим сыном, Борис!) Георгий, а не Борис потому что Борис — тайное, ставшее явным. Я это поняла в те первые 10 дней, когда он был Борисом. — Почему Борис? — «П<отому> ч<то> Пастернак». — И так всем и каждому. И Вы выходили нечто вроде заочного крестного отца (православного!). Вы, которому я сына своего посвящаю как древние — божеству! «В честь», когда я бы за Вас — жизнь отдала! (Ваша сто́ит моей, а м<ожет> б<ыть> и больше!) Обо всем этом я Вам уже писала, если дошло, простите за повторение.