Марина Цветаева. Письма 1924-1927 полностью

Починила себе все зубы (три золотых коронки) и задолжала врачу 800 кр<он>. (В лавки долг — больше тысячи.)

На этом кончаю и целую.

<Приписка на полях:>

У С<ережи> флегмона: вся рука изрезана. На перевязи. Не сможет писать еще больше месяца.

Впервые — НП. 185–186. СС-6. С. 779–780. Печ. по СС-6.

<Июнь-июль 1925 г.>[479]

Дорогой Владислав Фелицианович!

Когда мне, после стихов, говорят «какая музыка» [480], я сразу заподозреваю либо себя — в скверных стихах, либо других в скверном слухе. Музыка не похвала, музыка (в стихотворении) это звуковое вне смысла, (осмысленное звуковое — просто музыка), музыка в стихах, это перелив — любой — «Музыка», это и неудачный Бальмонт [481], и Ратгауз [482] и утреннее чириканье, чь<е> угодно — только не стихи. «Музыка» в стихах — провал, а не похвала.

Поэтому я так <пропущено слово> была <пропущено слово>, когда прочла ваш отзыв о «Мо́лодце». Вот уж действительно в точку! То есть — на защиту смысла, фабулы [483], то́, что я всегда так страстно преследую и что́ мне — Вы совершенно правы — хуже всего дается [484]: не дать себя захлестнуть, нестись, но не быть несомой!

Голубчик, <не окончено>

Печ. впервые. Набросок письма в черновой тетради, хранящейся в РГАЛИ (Ф. 1190, оп. З, ед. хр. 12, л. 321).

10 июля 1925 г.

Предгрозовой вихрь. Подвязываю в саду розовый куст. Почтальон. В неурочный час. «Pani Cvetajeva» ^{117}. Протягиваю руку: бандероль. И — почерк Пастернака: пространный и просторный — версты. Книга рассказов [485], которую я тщетно (40 кр<он>!) мечтала купить на сов<етской> книжной выставке.

А до этого сон — буйный и короткий, просто свалилась, сонная одурь, столбняк. Проснулась в грозу, потянуло к розе и получила в раскрытую руку — Пастернака.

Адр<ес> здешний, значит, то письмо дошло. Ах, еще бы «Мо́лодца»! И шарф. Но денег Ховин (?) [486] наверное не платит? Тогда стихов не давайте. Зеленый шарф [487] — от всей Романтики и последнего (в этой стране всё — последнее!) глашатая, нет, солдата ее — меня.

Книгу отложила. С радостями, как знаете, не тороплюсь. Радость — иной вид горестей, м<ожет> б<ыть> — острейший.

Но из колеи выбита — надолго. Мало мне нужно.

Любит ли Вадим произведения своего отца? Вообще — от Андреева? И похож ли на Савву? Савва сласть, сласти. Хотелось бы, чтобы Вадим был горечью. Огорчайте и горчите его мной, — большим на пользу.

Целую Вас и Адю.

Да! перед сном (столбняком) вздрогнула, т.е. уже заснув, проснулась от ощущения себя на эстраде Политехнического Музея — и всех этих глаз на себе. — Слава?

<Приписка сверху:>

Тетради дошли давно, я уже дважды писала. Но времени на переписку стихов нет. В красной Аля пишет свои воспоминания о раннем детстве, — вымолила! Все три обольстительны. Спасибо. (Тут Аля усмехается.)

Как Адино писание? Пусть не остывает!

Впервые — НП. С. 186–188. СС-6. С. 748–749. Печ. по СС-6.

<10–14 июля 1925 г.>

Борис. Первое человеческое письмо от тебя [488] (остальные — Geisterbriefe ^{118}) и я польщена, одарена, возвеличена, покорена, перевернута. Это письмо — перелом гордости (гордость — хребет), ты в нем (жест крайнего доверия), ты поверил в меня, что я — человек, приблизился ко мне на все те версты, удостоил меня своего черновика. Борис, на веру, я такой же и столько же (ни на милл<иметр> больше, ни на милл<иметр> меньше) человек, как ты. Мне вот уже (17 г. — 25 г.) 8 лет суждено кипеть в быту, я тот козел, которого хотят зарезать, которого непрестанно заре- и недорезывают, я то варево, которое (8 лет) кипит у меня на примусе, моя жизнь — черновик, перед которым — посмотрел бы! — мои <подчеркнуто трижды. — Ред.> черновики белейшая скатерть. Я растерзана жалостью и гневом, жалостью — к своим, гневом — на себя: за то, что терплю. Презираю себя за то, что по первому зову (1001 в день) быта срываюсь с тетрадки, и НИКОГДА — обратно. Во мне протестантский долг, перед которым даже моя католическая любовь (к тебе) — шутки, пустяк.