Марина Цветаева. Письма 1924-1927 полностью

Сопоставление с Есениным, — смеюсь. Не верю в него, не болею им, всегда чувство: как легко быть Есениным! Я тебя ни с кем не сопоставляю. Ты никогда не будешь ПЕРВЫМ, ведь первый — великая тайна и великий шантаж, Борис! — только какая-то степень последнего, тот же «последний», только принаряженный, приукрашенный, обезвреженный. У первого есть второй ^{119}. Единственный не бывает первым (Анненский, Брюсов) [492].

И Прозу и поэму получила [493]. Название «Проза» настолько органично, а «Рассказы» настолько нарочито, что я ни разу, понимаешь, ни разу, с тех пор, как взяла книгу в руки, не говорила о ней иначе, как «Проза» Пастернака. Никогда — «Рассказы». Разве ты можешь писать рассказы? Смеюсь. Рассказы, это Зайцев пишет. Проза, это страна, в ней живут, или море — черпают ладонью, это ЦЕЛЬНОЕ. А рассказы — унизительная дребедень. Дурак издатель. Ах, Борис, сколько дураков и наглецов.

О Георгии узнал от Аси? Передай ей, что я ей писала бесчисленное число раз по самым фантастическим адресам, посылала книги, деньги и вещи. Передай ей, что я ее люблю и что я все та же. И что от нее за 3 ½ года не получила ни строки, только раз — устную весть через какого-то чужого, с какой-то службы. И еще — давно от Павлика [494].

<Конец первого листа письма. Остальная часть письма не сохранилась.>

<На полях:>

Адр<ес>: Чехо-Словакия, Všenory, č 23 (p.p. Dobřichovice) u Prahy

Дошел ли «Мо́лодец»? Послан с оказией.

Впервые — НП. С. 291–293 (с неточной датой и без окончания). СС-6. С. 247–248. Печ. по: Души начитают видеть. С. 119–121.

Вшеноры, 12-го авг<уста> 1925 г.

Дорогая Анна Антоновна,

Не люблю открыток, да и Вы не любите, но письмо написать не соберешься, а открытка — все-таки — что-то [495].

Где Вы и что́ Вы? Всё ждала от Вас весточки. Как здоровье Вашей мамы и Ваше? Что делаете, что читаете?

О нас, вкратце: С<ергей> Я<ковлевич> вот уже месяц, как в санатории (Земгорской Здравнице) [496], за эту зиму потерял 18 кило<граммов>, сейчас весит 62 <килограмма>, вес костей. Аля и Георгий растут и цветут. Живем без прислуги (разбалованная мною, ушла со скандалом), с трудом, но пишу. Заканчиваю воспоминания о Брюсове [497]. Вот бы хорошо — отрывки в Pragerpresse [498]. Не знаете ли адреса Кубки? [499] Если бы написали ему (о Брюсове для Pr Presse) была бы Вам очень благодарна.

Когда возвращаетесь? Как погода? У нас круглые грозы.

Целую нежно, привет Вашей матушке и сестре [500]. От Али также поцелуй.

Пишу в 5 ч<асов> утра, в неизменном спутнике — Вашем халате. Из коричневого костюма вышло мне отличное платье, все хвалят.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 31 (с большими купюрами). Печ. по Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 23, с уточнением по: Письма к Анне Тесковой, 2009. С. 36.

Вшеноры, 12-го августа 1925 г.

Дорогой Валентин Федорович,

Спасибо за сведение, — об отзыве, естественно, ничего не знала. Фамилия Адамович не предвещает ничего доброго [501], — из неудавшихся поэтов, потому злостен. Издал в начале революции в Петербурге «Сборник тринадцати» [502], там были его контрреволюционные стихи. И, неожиданная формула: обо мне хорошо говорили имена и плохо — фамилии.

Но отзыв разыщу и прочту.

Заканчиваю воспоминания о Брюсове [503]. Зная, что буду писать, ни Ходасевича, ни Гиппиус, ни Святополка-Мирского не читала [504]. По возвращении С<ергея> Я<ковлевича> устрою чтение, — м<ожет> б<ыть> приедете? С<ергей> Я<ковлевич> возвращается недели через две, несколько поправился.

Да! В «Поэме Конца» у меня два пробела, нужно заполнить — как сделать? [505] Привет.

Впервые — ВРХД. 1991. № 161. С. 193–194 (публ. Д. Лерина). СС-7. С. 9. Печ. по СС-7.

Вшеноры, 14 августа 1925 г.

Дорогая Ольга Елисеевна,

Обратное Вам, а не обратное мне, — я ведь тоже себялюбец, хотя и в другом. Но и мне обратно достаточно, — этим и прельщена. Кроме того, единственный человек (из чужих), кто сам тянется ко мне, без меня скучает и — что главное — меня не судит [506]. Она меня определенно любит, по-своему, рывком, когда с натиском, но — любит, зверь чужой породы — зверя всем чужой породы — меня. И лицо прелестное. И голос. (С таким должны петь, чист только в пенье.) И не навязывает мне своей семьи, дает себя мне — вне, только по ночам, в свои часы. Все это ценно. И я не умею (еще как!) без чужой любви (чужого). А «Мариночка» тот же захват, что и во всем, что и вся. Ее, как меня, нельзя судить, — ничего не останется.