– В мастерской её готовы принять прямо сейчас, – возразил отец Хины, – место очень хорошее, если мы им откажем, они быстро найдут другую работницу. Думаю, Соре-тян такая работа должна понравиться: переплётная мастерская – это не вонючий кожевенный цех и не вечно сырая красильня тканей. К тому же, она сможет первой узнавать обо всех книжных новинках и читать, сколько вздумается. А в будущем… кто знает? Возможно, мы доживём до тех дней, когда и бедные девушки без роду-племени смогут занимать высокое положение в обществе.
– Учебный год только начался, – вздохнула мать Хины, – не хотелось бы разлучать девочек, они так дружны. А что если Сора-тян откажется от нашего предложения?
– Она же не дурочка? – в голосе мужчины проскользнул оттенок раздражения. – Сора-тян прекрасно понимает, что ей не прожить всю жизнь бок о бок с Хиной. У девочек разные судьбы, и тут уж ничего не поделаешь. Конечно, мы не будем запрещать им видеться, – чуть помолчав, добавил он, – но я сомневаюсь, что у Соры-тян останется время на игры и прогулки, когда она станет работницей в мастерской.
Я сидела в своём укрытии, сжавшись в комочек, и боялась дышать. Мне вдруг стало очень холодно, я обняла себя руками, но не могла согреться, у меня даже зубы стучали. Оказывается, у меня совсем-совсем не осталось времени! Конечно, я никогда не считала себя ровней Хине и её семье, но не знала, что нас разлучат так скоро, так неожиданно.
У меня нет шансов выйти замуж, это точно. Кому нужна некрасивая, угрюмая девица, к тому же бесприданница и круглая сирота? Значит, мне суждено весь век проработать в мастерской или на фабрике, выполняя тяжёлую, утомительную работу за гроши. Я никому, никому в этом мире не нужна, добрые люди помогают мне только из жалости. Как унизительно и больно!
Я хотела расплакаться, но слёз не было. Медленно, очень медленно я поднялась на ноги, оправила юбку. Вышла из дома в сад, мгновенно зажмурившись от нестерпимо яркого солнца. Ноги принесли меня к крошечной полянке, усыпанной густо-фиолетовыми фиалками, где в тени криптомерий лежала Хина с пяльцами для вышивания. Но она не вышивала, а смотрела, распахнув глаза, на ярко-синие лоскуты неба в прорезях ветвей. Лицо у неё было счастливое и мечтательное.
Заметив меня, она улыбнулась.
– Сора-тян? А где твоя новая книжка?
Я и забыла, что собиралась за книгой. Сотни обрывочных мыслей раздирали меня на части, но я никак не могла оформить их в слова. Стояла и молчала, комкая широкий ворот юкаты.
– Ты что-то очень бледная! – Хина встревожилась. – Присядь скорее. Дать тебе воды? Ты перегрелась на солнце, да?
Я кивнула. Хина тут же заставила меня прилечь в самой густой тени, намочила водой платок и протёрла им моё лицо, шею и руки, дала напиться. Потом она села возле и принялась сосредоточенно обмахивать меня веером. Я вяло попыталась возразить, но Хина не желала слушать возражений. Я лежала на мягкой траве, почти убаюканная нежной заботой Хины, и чувствовала, как горят под сомкнутыми веками невыплаканные слёзы.
Они все были так добры ко мне, так невозможно добры. Лучше бы я никогда не встречала Хину.
В дверь осторожно постучали. Я очнулась от своих грёз. Кто бы это мог быть? Это не Козетта, она стучится по-другому.
– Да? – хрипловато спросила я. Горло щемило.
Дверь приоткрылась и вошёл Куница. С большой тарелкой.
– Принёс тебе пообедать, – улыбнулся он.
Я прислушалась к своим ощущениям и поняла, что мне совсем не хочется есть.
– Спасибо. Я, правда, ещё толком и не завтракала…
Куница обежал глазами комнату, увидел ранее принесённую Козеттой тарелку с почти нетронутым куском пирога, и кивнул.
– Кусок в горло не лезет, да?
Я не особенно радовалась его приходу, поэтому ответила резко:
– Вы можете обо мне не заботиться. Не стоит утруждать себя из-за гадкой убийцы. Я уж тут как-нибудь сама.
Куница и бровью не повёл. Он поставил свою тарелку на комод рядом с той, которую принесла Козетта, а сам подвинул стул и сел.
Всё это время с ногами полулежала на кровати, и мне вдруг стало неудобно, что я валяюсь в таком состоянии перед человеком противоположного пола. Я тут же разозлилась на себя за это чувство: какая разница, что он обо мне подумает?
– Что ты думаешь об этом доме? – вдруг спросил Куница.
С чего это вдруг ему интересно моё мнение? Я усмехнулась и ответила:
– Что он живой.
Думала, сейчас начнутся расспросы о том, что конкретно я имела в виду, но Куница сказал совсем другое:
– Вот и я так думаю.
Тут уже мне стало интересно. Что он имеет в виду?
– Возможно, мы говорим о разных вещах, – предположила я.
Куница дружелюбно улыбнулся, удобно устраиваясь на стуле.
– Нет, скорее всего, об одних и тех же. Мой народ считает, что у всякой вещи есть душа, будь то глиняный горшок или жилище человека. Со всякой вещью нужно подружиться, прийти к взаимопониманию. Она может служить тебе верой и правдой, а может и пакостничать. Партнёрские отношения тоже возможны, – он улыбнулся ещё шире, глядя на меня с явной симпатией.
– Да, в моей стране принято рассуждать о вещах примерно так же, – растерявшись, пробормотала я.
