Да, истинная правда, я ее любил, и она любила меня, не так сильно, как мы оба могли любить кого-нибудь другого, но все же. И поэтому мне было больно за нее, когда, имея Антонию, я представлял себе Фульвию, представлял накрашенные лимонным лаком коготки на своих плечах, представлял разметавшиеся рыжие волосы и веснушки, в молочном лунном свете столь яркие, что кажутся пятнами крови.
Всего одна встреча, а я весь перекорежился и долго не мог успокоиться.
Наконец, состояние мое стало ужасным, я не мог спать, не мог отвлечься ни на секунду, и перед глазами все время стояла какая-то смутная пелена молочного цвета. Как тот свет, когда мы любили друг друга.
Тогда я решил обратиться за помощью. Я принес в жертву Венере белую голубку и попросил заступничества богини.
Я стоял на коленях перед алтарем, перед крошечной фигуркой Венеры, которую греки называют Афродита Анадиомена — она едва родилась из морской пены и выжимала волосы маленькими мраморными ручками удивительно тонкой работы. На алтаре лежали ракушки, мягко пахли свечи, сохли лепестки цветов. Венера смотрела на меня нежно и пленительно, губы ее готовы были раздвинуться в улыбке, но этого еще не случилось, и никогда не случится, потому что образ богини застыл в камне навечно.
Юнцы молились ей до меня и будут молиться после меня. Я поцеловал камень алтаря, а потом капнул кровь голубки, которую выделили мне жрецы для отправления собственной просьбы, на одну из ракушек. Красное растеклось и закрыло собой перламутр. Окровавленной рукой я коснулся сердца под одеждой и прошептал:
— Венера Милена, черная Венера, покровительница страстных ночей и тайных любовников, я не знал, как обратиться к тебе. Мы проводили вместе ночи, но не знали плотской любви. Она — жена моего друга, и мы с ней влюблены. Вернее, я не знаю, любит ли она меня до сих пор. Я люблю ее, и с каждым днем сильнее. Избавь меня от этой любви, дай мне любовь и страсть к другой женщине, к моей жене, или к чьей угодно еще, но дай мне забыть жену Клодия Пульхра.
Я всматривался в хрупкую и маленькую фигурку Венеры.
— Скажи мне, за что мне такая любовь?
И мне показалось, что, в мареве от свечей, Венера все-таки мне улыбнулась. И будто сказала прекрасным голоском Фадии:
— Тебя волнуют лишь неисполненные желания.
Все правда. Я склонил голову, вдохнул тяжелый горячий запах.
— Дай мне свободу, — попросил я. — Хочу освободиться.
И вдруг сказал, сам того не понимая, как-то вдруг:
— Или дай мне ее. Пожалуйста, дай ее в мои руки, и я покажу тебе такую любовь, что ты обалдеешь.
Тут я понял, что пошло совсем не то, что я планировал и, поблагодарив Венеру, встал. Я прошелся через темный, дымный храм.
Голова у меня кружилась, и я готов был рухнуть на мраморный пол — слишком долго не спал и слишком страстно желал свою Фульвию, так, что замирало непокорное разуму сердце.
Стараясь отвлекаться, больше глядеть по сторонам, я вдруг заметил знакомый силуэт у другого маленького алтаря.
Гай стоял на коленях, голова его мерно клонилась вперед, вдруг вспыхнула от пламени свечи прядь волос, и он тут же сжал огонь ладонью, никак не показав, что ему больно. Потом голова Гая снова принялась клониться вперед. Создавалось такое впечатление, что он спит.
В странном, трансовом, полубессознательном состоянии он покачивался и шептал что-то, изредка его язык скользил по неровным белым зубам.
— Гай, — позвал я. Он выглядел очень плохо. Изможденное, отощавшее лицо, синяки под глазами, искусанные губы в трещинах, дрожащие руки — тяжело болен, ни добавить, ни убавить.
Я вздернул его на ноги, Гай качался, стараясь упасть.
— Венера, — говорил он, уставившись куда-то поверх меня. — Венера, будь ласкова со мной, дай мне ее любви.
Вдруг он заговорил еще резче и невнятнее:
— Так приди ж и ныне, из тягот горьких. Вызволи: всему, к чему сердце рвeтся, до конца свершиться вели, сама же. Будь мне подмогой.
Я не сразу узнал "Гимн Афродите", греческий Гая был не слишком хорош и слишком быстр.
— Заставь ее быть на мой стороне, пусть узнает меня, мою любовь.
Мне казалось, у него сейчас пена на губах запузырится. Он до боли напоминал того маленького, невыносимого Гая, и в чем-то был даже хуже.
Я встряхнул его.
— Сколько ты здесь?
Через некоторое время мне удалось добиться ответа.
— Три дня.
— Ты ел? Пил? Спал?
Гай посмотрел на меня мутными глазами, и я потащил его к выходу, не надеясь найти ответа в этом душном помещении. На улице Гай почти тут же лишился чувств. Думаю, в храме среди свечей и благовоний ему здорово не хватало воздуха. Я подхватил его, усадил на ступеньки.
Гай пришел в себя, открыл мутные глаза.
— Ну? — спросил его я, нависнув над ним. Гай дрожал, как от холода, и шмыгал носом, будто простуженный, и рот разевал, как рыба.
— Так, Гай, тебе надо прийти в себя.
В ближайшем термополии я взял для него теплого вина и хлеба, кормить и поить Гая пришлось насильно.
Я все пытался спросить, что, собственно, говоря произошло.
Но ответ был один:
— Квинтилия! Квинтилия!
Да уж, братец влюбился. Ты ведь наверняка это помнишь, и даже больше знаешь о его ненаглядной Квинтилии, чем я.
