Я изрубил два первых стеллажа, но Клодий громоздил все новые препятствия между нами. В какой-то момент я понял, что мои руки окровавлены? Где я успел? Я утер лоб, будто умаялся от долгой работы (а разве не так?) и, милый друг, принялся размахивать мечом дальше.
Вдруг Клодий выглянул из-за преград, и я почти вонзил в него меч, но остановился в последний момент.
Красавчик Клодий не испугался, нет, он жалел меня.
— Ебаный маньяк, — сказал Клодий и улыбнулся мне. Я плюнул ему в лицо, слюна была розоватой из-за того, что я вытирал рот окровавленной рукой.
— Ненавижу тебя.
— И я тебя, и я тебя, — пропел Клодий. Вдруг я пошатнулся и упал, покатился вниз по ступенькам, прямо ни дать, ни взять глупый, нелепый бык, не справившийся с творением человеческих рук, лестницей.
Я полежал вот так, пока болел затылок. Небо надо мной стало совершенно белое, а, может, мне так казалось. Люди столпились вокруг нас, они говорили, зудели, как старая рана. Я заорал, будто от боли. Клодий прижался к остаткам стеллажа, выглянул. Он казался крайне любопытным, но и обеспокоенным. Даже более того, Клодий Пульхр, да, он испытал ко мне жалость.
Этого я выдержать уже не мог. Я вскочил на ноги, схватил свой меч и сбежал оттуда, потому что меня охватил невыносимый стыд.
Кроме того, это ж надо было так подвести Цезаря. Я ведь обещал вести себя прилично.
Я пришел к вам и долго полоскал руки в чаше для умывания, пока вода не стала красной, как кровь в галльской реке. Пальцы болели. Когда я потом посмотрел на свои руки, все они оказались в занозах и порезах. Порезы эти легко открывались, и за белесой кожицей видно было красное мясо.
И я думал: как это я мог так поступить? Я ведь совершенно себя не контролировал. Я так хотел Фульвию, что решил убить Клодия — вот и вся недолгая цепочка. Я разучился жить по-человечески.
А я думал, что война не изменила меня.
В тот вечер ты подошел ко мне и снова попросил познакомить тебя с Клодием, а я своими больными руками дал тебе подзатыльники, один и другой.
— Сам познакомишься, — рявкнул я. — Со своим обожаемым Клодием.
Прости. Когда человек умирает, так больно становится вспоминать все моменты, когда ты был неправ, несправедлив и жесток.
Всю ту ночь я проговорил с мамой. Вернее, как проговорил: я только плакал, потому что не мог ей объяснить, почему и что я делаю в этой жизни.
— Бедный мой зайчик, — говорила мама.
— А мне сказали, — сказал я. — Что я не зайчик, а бешеный бык.
Так смешно, да? Здоровый мужик, а все туда же. Она ни о чем меня не спрашивала и ничего не советовала, только гладила по голове, и ей было все равно, сколь грешен я перед богами и людьми.
— Для чего я такой нужен? — спросил я.
Это потом я — Неос Дионис, и жизнь воплощенная, милосердие витальных желаний. А тогда я разучился жить обычной жизнью, если когда-нибудь умел ей жить, и я запутался и испугался, в первую очередь самого себя.
А через четыре дня умер Клодий.
Такие совпадения, знаешь ли, настраивают на мистический лад. Я подумал сначала, что это все мне снится.
Пришел к ним с Фульвией, а там всюду кипарисовые ветви и — его тело. Он был бледен, губы посинели, на груди и животе страшные раны. Фульвия кинулась ко мне и принялась бить меня по голове и груди, удары ее сыпались будто отовсюду, но я не спешил ее отталкивать. Во-первых, это ей было нужно, во-вторых, я так скучал по ней.
Фульвия кричала:
— Это ты! Ты! Ты убил его! Ты убил его! Ты убил его!
Хотя, конечно, к этому времени она прекрасно знала, что его убил совсем другой человек и даже знала, при каких обстоятельствах. Фульвия осела на пол, и я осторожненько ее поднял.
Она крикнула рабыне:
— Уведи детей! Уведи, блядь, детей!
Потом прижала руки к сердцу таким беззащитным жестом, ладошка к ладошке, локотками вниз.
— Зарезали, как собаку! — крикнула она. — Моего Публия!
Вдруг у меня в глазах начало двоиться. Я, конечно, знал, что Красавчика Клодия зовут Публий. Публий Клодий Пульхр. Но вдруг я подумал о Публии, моем отчиме, о его смерти, о моей убивающейся матери, и мне стало больно вдвойне.
Я смотрел на труп Клодия и не верил, что он мертв. Кто-кто, а Клодий не мог умереть вот так легко. Он был такой шумный, не верилось, что он станет тихий. Не верилось, что не вскочит сейчас, истекая кровью и хохоча. Выражение его лица было незнакомым, мирным, спокойным.
Будто маска. Да, маска. Я долго смотрел на посмертную маску, которую с него потом сняли, и не находил в ней ничего общего с Клодием. Все другое. Другой человек. А тот — тот не мог умереть.
Я пытался его убить, с яростью гнался за ним, упрямо пробивался сквозь все заслоны, пытался схватить его окровавленными руками, и вдруг он умер по-настоящему, и я понял, что этого не хотел.
Никогда не хотел смерти Красавчика Клодия, потому что вместе с ним ушло что-то очень дорогое мне. Я подошел к нему, положил руку Клодию на плечо и потряс его. Тело безвольно поддалось, будто какая-то вещь.
