Гай лежал на холме под смоковницей. Я представил, как весной и летом будут на ней зеленые и фиолетовые плоды, как их сорвут пробегающие мимо дети, и, может, увидят надгробный камень брата.
Только имя: здесь лежит Гай Антоний.
И не верится даже, что Гай Антоний. Я сорвал краснющий трехпалый листик со смоковницы, покрутил его в руках. Я сказал Эроту:
— Вели здесь вырезать.
— Что, господин?
— Не могу знать, — сказал я. — Любимому брату, наверное, будет лучше всего.
Я, хороший, по моему мнению, оратор, вдруг не знал, что сказать.
— Да, — добавил я. — Любимому брату, сыну любящих родителей.
— Храброму воину?
Я пожал плечами.
— Он два раза попадал в плен, — сказал я. — Но можно написать нехраброму воину. Гай бы оценил шутку.
Гортал стоял рядом, вперившись взглядом в могильный камень. Он думал о своем. О своих детях, должно быть, о своей семье, может, пытался вспомнить что-нибудь приятное, чтобы успокоить свое бьющееся сердце.
Гаю, наверное, было так же страшно. А может и нет. Мало кто любил смерть так же, как Гай Антоний.
Я спросил:
— Он умер здесь?
— Нет, — ответил Гортал.
— Жаль, хорошее место.
Подул свежий, на редкость теплый для конца осени ветерок. Воздух был приятный, по-гречески сладкий. Ветерок прошуршал листьями смоковницы над нашими головами и смолк.
— Хорошо тебе здесь? — спросил я. Гортал пожал плечами, но спрашивал я не его. А, может, даже и не Гая. Кого же я тогда спрашивал?
Внизу холма раскинулась милая деревушка, разве не чудо? Где-то далеко я слышал журчание реки. На смоковнице сидела незнакомая мне птица. Чудесное мгновение, ощущение полного единения с природой и с этим непростым миром.
Мне стало до слез обидно: если уж Гаю назначено было умереть рано, то почему не в этом живописном месте?
Легче умирать, впитав взглядом некоторую красоту, во всяком случае, так мне кажется. Что ты думаешь об этом, милый друг? Заслуживал ли Гай лучшего?
Мне стало стыдно. Он был сложным человеком, и я был привязан к Гаю меньше, чем к тебе, мы меньше общались, я хуже понимал его. И вдруг — его нет, и ничего не изменишь, это расстояние между нами больше не сократишь.
Вот такая была жизнь, вот такая была семья.
Что сказал бы Гай? Думаю, он сказал бы не распускать сопли. Ты сам его знаешь. И он всегда считал меня излишне сентиментальным.
Я сказал:
— Гортал, подойди сюда.
Он, кажется, секунду раздумывал, имеет ли смысл выполнять какие-либо приказы. Но все-таки подошел. Я взял его за плечи.
— Нет. Вот сюда встань. Так удобнее. Нам обоим.
Гортал посмотрел на меня. Глаза ребенка. У людей, которые скоро умрут, глаза детей. Я это начал замечать с того момента, с того дня.
Я достал свой меч, глянул на отражение в лезвии — мы с Горталом были одинаково нечеткими.
Хотелось сказать: я казню тебя здесь, хотя ты и не предоставил моему брату милости умереть в хорошем месте.
Но я просто всадил меч Горталу в живот, крепко прижимая его к себе. Всадил далеко, так, что даже рукоять почти вошла в рану. Точно с таким же рвением, точно так же, продираясь сквозь сопротивление плоти, Гай убил когда-то мою собаку.
Теперь я понимал, почему ему это понравилось. От такой смерти есть ощущение хорошо сделанной работы. Гортал смотрел на меня, может, проклинал. Кровь пузырилась на его губах, а я все заталкивал меч, дальше и дальше, словно собирался вытащить его с другой стороны.
Вытянув меч, я оросил могилу Гая потоком крови. Все как он любил, кровожадный братик.
Я держал Гортала, пока живая плоть в моих руках не превратилась в мертвую.
Потом я бросил его на могилу, залитую кровью.
— Что делать с телом, господин? — спросил Эрот. Я наклонился, потрогал красную землю, надавил на нее рукой, и она легко поддалась.
— Не знаю, — сказал я. — Что-нибудь. Не могу думать. Распорядись вытащить урну. Гай будет спать дома.
Наверное, столько крови полезно для смоковницы. Это должно было напитать ее, чтобы она выросла еще крупнее и еще сильнее, и давала бы еще больше сладких плодов. И тогда дети будут пробегать здесь чаще ради этих плодов. И смотреть на камень, под которым уже нет нашего Гая.
Но главное, о, он любил такого рода зрелища и, наверное, был крайне доволен. Я хотел, чтобы это все случилось для него.
Когда мы вернулись в лагерь с телом Брута, я повелел привести мне Антилла.
Я взял его с собой, как он и просил, хотя ему было только четыре года, и хотя Фульвия была против.
— Маленький убийца должен привыкать, — сказал я. — Пусть увидит, как воюют мужчины.
Антилл обожал меня и готов был отправиться за папенькой хоть на край света. Впрочем, в основном, я оставлял Антилла на попечении солдатских шлюх, крайне заботливых и веселых девчонок, чье общество ему явно нравилось. Тоже хорошо. Растет мужчиной.
Шлюхи баловали его нещадно и дарили ему подарки, каждая думала о своих собственных детях, должно быть. Или о детях, которые могли бы у них быть.
Октавиан, кстати говоря, как-то сказал мне по этому поводу:
— Здесь не место для ребенка. Не стоит брать на войну детей.
— Правда? — спросил я.
