Он едва не упал, но друзья поддержали его. Я посмотрел на Антилла. У него было удивленное, напуганное лицо. Скорее Антилла испугал, впрочем, Октавиан с его невероятной решительностью, нежели вид изуродованного тела.
Я увидел, что на щеку Антилла налип кусочек плоти. Я стряхнул эту плоть, плюнул на палец и принялся тереть Антиллу щеку.
— Радость моя, — сказал я. — Ну что такое? Ты везде изгваздаешься. Что за человечек?
Октавиан велел положить голову в ларец и принести в его шатер. Очень понятное мне чувство, хоть и не думаю, что Октавиан хоть раз достал ее.
Кстати, судьба есть судьба. Тот корабль, на котором перевозили в Рим голову Брута, утонул. Так и не суждено было убийце встретиться с убитым. Думаю, душа Брута просто не могла этого допустить, и для него было лучше сгинуть в пучине, чем оказаться у ног тирана.
Вот она какая, эта история.
А той ночью мне снился Цезарь, как я и хотел. Он не был настолько реален, как Публий в том моем сне, но все-таки лучше, чем ничего.
Помню, мы сидели у него дома, и мимо ходила Кальпурния. Почему-то она плакала. Цезарь не пил вина и ничего не ел, я же, как всегда, наедался до неприличия.
Я спросил его, облизываясь:
— Цезарь, мы закончили?
Цезарь смотрел на меня. Мимо нас тенью проскользнула Кальпурния, я услышал ее плач, но будто бы очень далеко.
Я спросил еще раз:
— Ну это все?
Цезарь улыбнулся. Очень по-своему, совершенно так, как я это помнил.
Он сказал:
— Нет.
Я спросил:
— Но почему, Цезарь? Почему это никак не закончится?
Он сказал:
— Это и есть жизнь, Антоний.
— Но разве нельзя, чтобы все любили меня?
— Нет, — сказал Цезарь. — Это статистически невозможно.
— Но почему плачет Кальпурния?
— Потому что она все знает.
Кто все знает, тот плачет громче и чаще всех.
Я посмотрел на свою тарелку, и она была пуста.
— Давным-давно, — сказал Цезарь. — Я очень любил все знать наперед. Теперь я понимаю, что это ошибка, думать, что ты можешь предсказать ход событий. Время хитрее нас. Единственный совет, который я мог бы дать тебе, будет таков: наслаждайся тем, что происходит с тобой сейчас.
— Это я умею.
— И не планируй ничего надолго. В этом была моя главная и единственная ошибка.
Я спросил:
— Ты ненавидишь меня?
— Я всегда гордился тобой, — ответил Цезарь. — Ты должен помогать Октавию и быть с ним рядом. Тогда отечество однажды отблагодарит тебя.
— Но я его ненавижу!
Цезарь помолчал. Он пододвинул мне свою тарелку, мол, ешь, Антоний.
— Ты ненавидишь не его, — сказал Цезарь. — Ты ненавидишь себя самого. За то, что я предпочел Гая Октавия Фурина Марку Антонию. Ты бы хотел ненавидеть меня, но ты не можешь. И все-таки, дай себе труд его понять.
— Труд, — фыркнул я. — Какой такой труд его понять?
Кальпурния все ходила мимо нас, закрыв лицо руками. Я вдруг подумал, нет, даже понял, что ее лицо изуродовано.
И подумал, что Кальпурния здесь — это Республика. Она плачет и прижимает руки к окровавленному лицу.
На том я и проснулся. Уже близок был рассвет, я это чувствовал. Мне захотелось пойти и проверить, как там Антилл с Поликсеной, все ли у него в порядке.
Мы так мало живем и так внезапно умираем. Надо бы ценить тех, кто у нас есть. А то обернешься, бац, и все умерли.
Тогда я пошел к Антиллу и зачем-то рассказал ему про его брата, рожденного и умершего спустя всего неделю жизни. Зачем? Ты знаешь, больных детей никто обычно не выхаживает, и нет особенного ужаса в том, что слабый ребенок умер, потому что такова судьба его, родиться и сразу же исчезнуть, такова жизнь.
И все-таки я зачем-то рассказал. Антилл слушал внимательно. Он спросил:
— Мой брат умер, как дядя Брут?
— Да, — сказал я. — Как дядя Брут, и как отцы Клодии, Клодия и Куриона, и как твоя дядя Гай, и как твой дедушка.
— И как Цезарь?
— И как Цезарь, — сказал я. — Все умирают одинаково.
Тогда Антилл спросил меня:
— А ты умрешь?
Рядом с ним храпели девчонки, уставшие за ночь работы, и я старался говорить тихо.
— Да, — сказал я. — Я умру. Но это будет очень нескоро. Ты вырастешь, станешь большим и сильным, и тогда я умру. А ты станешь похож на меня.
— А я умру?
— Да, — сказал я после еще одной небольшой паузы. — И ты тоже.
Антилл задумался. Особенного страха на его личике не отразилось. Он не до конца понимал, что такое смерть, и не видел в ней ничего такого уж чудовищного.
Скорее его волновало расставание со мной.
Я сказал:
— Но ты тогда будешь уже старый и дряхлый, и тебе все надоест.
Антилл нахмурился.
— А игрушки я смогу забрать с собой?
Я пожал плечами.
— Наверное, сможешь, — сказал я. — Но только не материальные, а как бы их копии. Ты же будешь некоей нематериальной сущностью, логично, что ты будешь играть с нематериальными игрушками.
— Да?
— Да. И вообще, я же говорю, ты умрешь старым и дряхлым. Тебе уже не понадобятся игрушки. Сможешь забрать с собой, э-э-э, не знаю, что любят старые люди?
— Кашу?
— Да, например, кашу. Нематериальную кашу. Вот.
Я погладил его по голове.
Такие мягкие волосы. А у мертвецов волосы жесткие.
Вот так.
Я сказал ему:
