Все равно представляю я длинную траурную процессию, двигающуюся к Эсквилинским воротам. Представляю надгробное слово, что будет сказано на Форуме. Представляю людей в масках моих предков (сколь многие умершие до меня войдут в эту череду: и ты, Луций, и Гай, и дядька, и отец), представляю мима, который станет изображать меня, наверное, он будет пить и смеяться, и делать непристойные предложения женщинам, и, может, есть на ходу, как я тоже любил делать.
У египтян все слишком серьезно.
Но разве не хочу я попытаться лечь рядом с моей деткой, чтобы соединиться с ней в том мире, где смерти уже нет?
Да, у них все слишком серьезно, нет ни подобающей трагедии, ни подобающей комедии. Пустые лица, обращенные к солнцу. Я и хочу и не хочу этого.
Впрочем, зря я пытаюсь определиться с погребением, правда? Уже миллион раз я просил мою детку сделать так или этак, а когда мы с ней решали убить себя одновременно, чтобы в смерти стать связанными крепче, чем при жизни, тогда я доставал с этим кого угодно другого, в том числе и этих ее скользких придворных.
Думаю, они смеются надо мной.
В Египте смерть — дело серьезное, оно не допускает слабостей и колебаний. К смерти они готовятся всю жизнь, это для них самое главное путешествие.
А для меня самое главное путешествие, быть может, это путешествие вверх по Кидну, что в Тарсе. Или ты думаешь, я слишком много уделяю внимания смерти и любви? А что есть, кроме них?
Вино, разве что. Но и с ним мои отношения вполне сложились.
Иногда я думаю, чего все-таки было больше, смерти или любви? Кажется, будто я убил больше людей, чем оттрахал (впрочем, ненамного), и оттого смерть победила. Но потом я смотрю на мою детку, или чувствую ее запах, или вижу ее образ, если она вдруг не рядом. Тогда я думаю: больше было любви.
Больше всего на свете все равно любви, раз уж смерть еще не победила.
Ну ладно, теперь мы уже совсем близко подошли к тому, о чем я хотел бы написать. Наверное, все это тебе уже действительно интересно. Вот мы подошли к части моей жизни, о которой ты не знаешь почти ничего. Могу лишь предупредить тебя, что вряд ли поведу себя как-то по-новому. Я есть я. Но, в данном случае, это неплохо.
Что ж, о моем ожидании встречи с царицей Египта я скажу немногое. Моя злость на нее прошла, сменившись чудесным, детским ожиданием.
И дело вовсе не в том, что я хотел ее, хотя, конечно, рассматривал возможность провести с ней ночку, а то и две. Она, как я уже упоминал, была не в моем вкусе.
Дело вдруг приняло другой оборот, когда я подумал о том, что моя детка принадлежала когда-то Цезарю и, должно быть, она так же скорбит о нем, как и я. Мы могли бы поговорить о Цезаре, вспомнить что-то и ощутить радость и печаль. Радость от того, что он был, печаль от того, что его нет.
Теперь это кажется смешным, то, что я думал о ней столь невинно. Ну да, ну да, посидим, вспомним Цезаря, как же. Ну, даже если и проведем ночь вместе, так чем она привлекательнее цариц, внутри которых я уже побывал? По большому-то счету ничем, правда?
В любом случае, никаких особенных соображений, кроме финансовых и ностальгических, у меня по ее поводу не имелось.
В ночь перед тем, как я прибыл в Тарс, Эрот сказал мне:
— Будь осторожен, мой господин. О царице Клеопатре ходят слухи, как о великой соблазнительнице.
— А, — я отмахнулся от него. — Посмотри на меня. Много ли нужно, чтобы меня соблазнить?
— Нет, — сказал Эрот. — Полагаю, что немного, господин. В том-то ведь и дело.
— Деллий говорит, что она не очень-то и красива.
Деллий, мой гонец, он и привез мне весточку от царицы Египта, сопроводив ее словами, что на его взгляд она — ничего такого уж особенного.
— Впрочем, и это не очень важно, покуда она царица.
— Прекрасный образец пренебрежения, господин. Хотел бы я, чтобы ты продолжал в том же духе.
Я пожал плечами.
— Говорят, с ней можно иметь дело.
— Цезарь имел с ней дело.
Я захохотал, хлопнул Эрота по плечу.
— Обожаю тебя за это! Ну ладно, все, мне надоело, вели уже принести мне выпить, ладушки?
Поликсена тоже испытывала некоторое беспокойство.
— Эта женщина, — сказала она, когда мы с ней отдышались после любви. — Которая снится тебе.
— А?
Поликсена приложила руку ко лбу, стерла пот.
— О боги, — сказала она. — Ты меня утомил.
— Это потому, что ты стала неспортивная. У шлюшки вроде тебя должно быть много мужиков, а у тебя один я, и ты обленилась.
Поликсена не обратила на меня никакого внимания. Она прижала палец к губам, прищурилась, словно вела диалог с самой собой, а потом сказала:
— Не думаешь ли ты, что это царица Египта?
— Клеопатра? Да нет, я ее видел, я бы узнал.
— А если она приворожила тебя?
— Приворожила?
— Ходят слухи, что Клеопатра — ведьма. А даже если и не так, царице легко найти ведьму, которая исполнит любое ее желание.
Я захохотал, мне вдруг стало невероятно смешно.
— Ну ты даешь, Поликсена! Ведьма, скажешь тоже!
Но так смешно мне стало в том числе и потому, что я ощутил нервозность. Ведьма. А вдруг она и вправду — ведьма? И она проклянет меня. Страх перед дурным глазом, перед злыми чарами у нас, римлян, в крови.
