Марк Аврелий. Золотые сумерки полностью

Новый взрыв негодования против Кассия вызвало сообщение о том, что шесть легионов перенацеливаются на Сирию. Тут же единодушно сенатом было принято постановление, в котором Авидий был назван «злодеем, посягнувшим на основы Римского государства». Императора призвали как можно скорее подавить бунт и сурово наказать зачинщиков.

Итак, меры были приняты, оставалось ждать, сна не было. Почувствовав облегчение, Марк теперь мирился с космосом, пытался загладить вину за неуместные, изредка прорывавшиеся в моменты невыносимых болей упреки. Он ставил логосу в вину несвоевременный призыв оставить империю, подданных, родину, родных и близких. Теперь было стыдно за проявленное малодушие.

Когда умирал, обнаружил, что существует, как бы точнее выразиться, пространство единичной человеческой души и заключено оно между двумя крайними точками, двумя взглядами — это, прежде всего взгляд, обращенный в черный — пречерный колодец, где на самом донышке теплится то, что мы называем человеческой сутью; и взгляд на звезды — создания трепетные, огнедышащие, разумные, расположенные в невообразимо удаленных мировых сферах.

Конечно, было радостно вернуться в лоно космоса, сердце пело хвалы пневме, мировому ведущему, сохранившему его для бела света, и все равно истина, открывшаяся в мерцающие между жизнью и смертью мгновения, светила ярко, вызывающе. Если человеческая душа всего лишь сколок с души мировой, выходит, и эта всеобъемлющая, пронизанная добродетелью субстанция мечется между чем‑то и чем‑то, стремится к чему‑то, не знает покоя?

Мысль была мудреная, над ее упрощением Марк Аврелий бился в дни выздоровления. Размышления оформились в вопрос — не противоречива ли истина, логос, космос сами по себе? Не противоречив ли сам по себе и Создатель? Что, если логос внутренне разделен и добродетель бьется о себя саму, как о стенку? Мысль абсурдная, но все‑таки? Каждый свой миг он старался ступать след в след за ведущим — сколком с мировой души или пневмы, которая мыслилась прежними философами как нечто абсолютно цельное, добродетельное по существу, непротиворечивое по определению. Их доводы были очевидны — мир един, космос един. Во всех его проявлениях и устройстве ощущается единая сила. А если это не так, в чем же тогда заключена противоречивость? Не в том ли, что и логос, и Создатель тоже находятся в движении. Бредут куда‑то, зачем‑то. Что‑то ищут… Ведь никто из нас, смертных, не стоит на месте — вращается подобно космосу, ходит по кругу, как звезды. Может в том и противоречивость, что сегодня ты те не такой, каким был вчера?

Не был бы Марк римлянином — человеком недоверчивым, практичным, последовательным, — если бы вскоре не сумел избавиться от этой бредятины, не перебросил мостик от этой, преследующей его, странной картины к повседневным делам.

Вот что вызывало уныние — может, мятеж произошел по его вине? Может, он что‑то проглядел? Не принял в достатке мер, чтобы в зародыше, в момент назначения Кассия в Сирию, придавить его своеволие? Может, понадежнее следовало впрячь его в узду и направить энергию на полезное и нужное государству дело?

Он терпеливо ждал ответа Авидия. Не дождался! Как раз в эти дни прощенный Бебий Корнелий Лонг младший вместе с женой Клавдией Максимой наконец добрались до Сирмия. Прибыли под вечер. Марк почти всю ночь беседовал с молодыми людьми. После того разговора и открылась перед ним связь между дерзкими философскими измышлениями о многомерности души единичной и мировой и реальной политической практикой. Как более емким, проницательным стал взгляд на строение небесных сфер, на человеческую душу, в той же степени углубилось понимание конкретной политической ситуации.

Стало ясно, заговор Авидия — это не только деяние ослепленного гордыней выскочки, не только попытка безумца возродить прежний республиканский строй, но скорее некое шевеление подспудных исполинских сил, который дали о себе знать подобным неразумным поступком. Как отважился Кассий объявить себя императором, не получив официального подтверждения о смерти Марка?

Это более чем нелепость — это глупость!

Подобное безрассудство никак не увязывалось с обликом и внутренним душевным строем Авидия. Ведь на что‑то он рассчитывал, начиная подобное предприятие?

Рассказ Клавдии и Бебия впервые открыл ему глаза на существенную трещину, прорезавшую тело империи по линии между северной оконечностью Адриатического моря и западными границами Египта. Нелюбовь к римлянам, старательное подчеркивание местных достоинств, отношение к власти как к чему‑то навязанному силой — это были тревожные симптомы. Империя треснула посередке, и Авидий, по — видимому, услышал хруст. Ведь он сам родом из Сирии и в душе недолюбливал римлян. Пока Марк воевал на севере, что было логично, традиционно, похвально, восток империи помаленьку отламывался и отплывал в самостоятельное плавание. Дрейф еще не начался, против двенадцати размещенных на Данувии легионов никто не мог устоять, но первые толчки, сотрясения, шевеление ойкумены уже началось. Эти скрипы Авидий уловил первым.