Маркетолог от Бога полностью

– Ксюш, ты как хочешь оставшийся вечер провести?

– Я бы в кино сходила.

– Значит, мы пойдем в кино, – грозно начинает Рома и настойчиво продолжает: – И не думай мне перечить! Жена да убоится мужа своего! Я сказал, в кино, значит в кино!

Когда ребята выходят, я думаю остаток дороги почитать. Спросила, можно ли включить свет. Водитель пользуется тем, что мы заговорили, и спрашивает:

– А что эти ребята, какие-то необычные?

– Да они христиане просто.

Он минуту переваривал, потом изрек:

– Я так думаю: русский народ как был православным, так и должен оставаться. Нечего нас христианством путать.

Я решила помолчать. Из книг у меня в сумке нашелся только молитвослов, который нам подарили на корпоративе. Но если я открою его и начну читать, боюсь, он решит, что я не уверена в нем как в водителе.

Напоследок таксист спросил меня:

– А эти христиане, они за президента или против?

Я задумалась на минутку, но нашлась:

– Они за интернационал.

Таксист понимающе кивнул.

Дома пусто, от Сони только запах корицы.

На стуле висит «наша» футболка Friends forever. Под надписью Friends forever есть маленькая приписка курсивом – cafe. Соня работала в кафе Friends forever прошлым летом. Это была ее форма. Она отдала футболку мне, потому что та стала ей мала.

Когда я приехала в Москву, Соня встречала меня на вокзале в шесть тридцать утра. Я увидела ее издалека, в руках у нее была красная маргаритка.

Лето не слишком жаркое. В самый раз. Я вернулась с работы и, хоть была сильно уставшей, как только получила сообщение от Сони, сразу встала с кровати и начала действовать.

Сообщение было даже не совсем от нее. Там не было ни одного ее слова. Это было пересылаемое сообщение – просьба одного нашего знакомого художника, Ильи. Он просил всех, у кого есть ненужные работающие осветительные приборы, привести их в парк для инсталляции. Парк Красная Пресня. Время – сегодня вечером. От себя Соня ничего не добавила, но это было и не нужно. Я залезла на антресоли и достала ту восхитительную советскую футуристическую лампу, о которой Соня ничего не написала, но о которой и было это сообщение.

Расчехлила велосипед и спустила его на лифте. Парк рядом, можно доехать песни за три.

Я знала Илью давно. Когда мы познакомились несколько лет назад, он протянул мне банан. Что было странно, ведь мы стояли в продуктовом магазине и еще не дошли до касс. У него была стрижка под горшок, а одет он был в нечто сшитое им самим. Что-то вроде крестьянского футуризма: клетчатая хлопковая ткань с суперпродвинутым кроем. Однажды Илья сделал механического паука размером с кошку из старого зонта и кусочка зеркала. Прицепил его на решетку лифта. Когда подслеповатая Соня вышла из квартиры, она молча, как на обратной перемотке, тут же зашла обратно. Последнее, что я слышала об Илье: ночуя у кого-то из знакомых, он выгреб все из ванной комнаты, вычистил ее до белизны, сплел себе гнездо из полотенец, лег в него и уснул. Он определенно псих, этот Илья. Но с психами интересно.

– Чего только не бывает в этой жизни, – говорю я Соне, как только наши велосипеды поравнялись на дорожке в парке.

Она отозвалась:

– Ты бы видела глаза моего психоаналитика, когда я ему все рассказывала.

Илья не сразу нас заметил. Слез с деревянной конструкции высотой примерно три метра, увешанной лампами разного вида. Взял нашу лампу, сказал спасибо и исчез обратно. Недалеко я заметила спящий генератор.

– И долго она будет здесь стоять? – спросила я в никуда.

– Все лето, – ответил Илья. – Я надеюсь, и зимой. Потому что зимой темно и у людей так мало света. И они становятся как будто сами темными внутри.

– Выставка две недели, – прошептала Соня.

Когда мы разгонялись на велосипедах обратно, я сказала:

– Не ожидала такой красоты, когда он подключал. Я думала, не шибанет ли его током.

– Я тоже, – ответила Соня. – А впрочем, если бы и шибануло, мы стали бы зрителями перформанса «смерть художника».

«Единственными зрителями», – мечтательно подумала я.

В парке было еще много инсталляций. Деревянные шары, металлические конусы, кубы из сена в половину человеческого роста. Сидя на одном из них, Соня сказала:

– Москва изменилась.

– Ты тоже изменилась, с тех пор как съехала, – ответила я.

– А ты?

– И я. Мы все трое – молодцы.

И это правда. Когда я только переехала, Москва была другой. Все в пыли, пахнет бензином, не город, а гараж. В окно летят одновременно звон колоколов и басы из припаркованной рядом машины. Но потом она сбросила зеленые сетки со своих театров, стала наряжаться к праздникам, зажигать огни, распускать цветы.

– Мне написал какой-то Иезекиль, – говорит Соня, – иностранец, наверное. Хочет купить паблик. Сто тысяч предложил. Я думаю, эти деньги я должна полностью забрать себе. Я им больше занималась. И тем более ты в такой организации работаешь. Если просят рубашку, должна отдать и все остальное.