Да, история это конкуренция достаточно рациональных социальных машин. Но топливо, приводящее эти машины в движение, это отнюдь не самые рациональные эмоции: массовые чувства, мобилизованные героем, мифом, утопией золотого века и великого будущего. В 19-ом веке было хорошим тоном считать, что человек и общество рациональны, как машина и потому желательна столь же рациональная политика. Но вот уже более ста лет интеллектуалы открывают, что в человеке сидит обезьяна, и куча детских комплексов, надежд и травм, и сколько угодно грандиозных фантазмов и абсурднейших упований. Если есть смысл у слова «душа», то означает оно именно это. И так будет всегда, потому что человек не компьютер, да и компьютер, сами знаете, как ведёт себя порой. И если человека лечить от этого, от него останется одна голова, как от профессора Доуэля. В конце концов, именно побеждающая индустриальность и конвейерность, стремление максимально рационализировать человека, понять и обеспечить его как понимают и обеспечивают машину, стало одной из причин возникновения тоталитарного типа общества (в сталинской его версии) и появления бихевиористской психологии в США. Иррациональное ни там ни там не исчезло, будучи запрещенным (якобы «преодоленным»), оно ушло в подполье, попало под запрет, мстило, дав энергию всей «антисоветской» (у нас) и «битнической» (у них) культуре, превратилось в преследуемый, подрывной, мстящий элемент психики. Первой интеллектуальной реакцией на эту опасность и было появление франкфуртской школы в 30-ых, а потом и «новых левых» с их контркультурой в 60-ых.
Наша задача – не отворачиваться от этих истин. А принять их и найти им место, пока это не сделали другие, не столь прогрессивные силы.
Летом-09 арт-группа «Свои 2000» выставила в качестве «развлечения» на книжном фестивале в ЦДХ яркие трафареты, куда каждый желающий мог вставить голову и сфотографироваться в образе избиваемой толпой болельщиков жертвы, преследуемого ментами гастарбайтера, уволенного рабочего или собирающей бутылки нищенки. Остроумно. Любимая мыслительная операция многих нынешних левых и есть такой трафарет.
В обществе, где неугодных адвокатов убивают на улице, излишне любопытным журналистам проламывают черепа в темных подъездах, несогласных активистов пытают в милицейских клетках, а несговорчивых рабочих лидеров вышвыривают с работы, нельзя просто «справедливо высказываться» и «разумно предлагать». Нельзя просто стоять с картонками перед административными зданиями. Это антиреклама левых.
Давно пора развернуть движение в обратную сторону, от обороны к атаке, от отступления к нападению, от мудрой скорби к «безответственной» мобилизации. Ресурс для такого поворота есть всегда, просто потому, что по-прежнему все, что имеют и делят «они», создается «нами», и значит, возможность обратного движения никуда не делась. Бесполезность и неэффективность сопротивления – очень выгодный для власть имущих миф. Нам есть что отнять у них, и в материальном смысле и в символическом.
Победит тот, кто наступает, подобно дню перемены погоды, подобно великому и веселому празднику, такому, как седьмое ноября.
Это милая песенка моей молодости. Её принято было мурлыкать под нос, расслабленно сидя теплым вечером на асфальте Арбата, «Гоголей» или Ротонды, если это Питер. Выражая всей позой духовность и независимость. Или цитировать, отличая «своих» от не приобщенных к нашему «неформальному» культу. Не приобщенные, впрочем, тогда встречались всё реже. И сейчас она не забыта уже далеко не столь молодыми людьми, её образы выскакивают то в заголовках глянцевых журналов, то в рекламе, то просто в разговоре. При всей нарочитой простоте фраз, это одна из «песен поколения», а значит и один из его автопортретов. Кто именно там изображён? Гуманитарий c «неформальным» прошлым. Такие люди делают сейчас, кстати, львиную долю наших медиа и культуры. Но выйдем из под ублажающего слух гипноза и спросим себя, о чём поётся в песне? Хочется разобрать её, как это делали в школе надоедливые учительницы литературы со стихами Есенина или Пушкина.
Герой за единение с природой, не урбанист, в душе эколог, любит бывать на даче и в деревне, по жизни расслаблен, предпочитает пассивно сидеть, нежели держаться на ногах или идти к какой-то цели.
Уважает сюрреализм, психоделию, Грофа, другие «сновидческие практики» т.е. не разбрасывается своими снами, а любовно коллекционирует их, чтобы делиться с себе подобными.
Мягок, на своем мнении никогда не настаивает, уважает «кажимость» как буддистскую майю т.е. всегда готов в случае опасности допустить, что между его снами и так называемой реальностью вообще нельзя обнаружить разницы.
Отказывается от материального успеха, чтобы никто не смог упрекнуть его в лени или паразитизме. На всякий случай, чтоб не клянчили в долг, предпочитает всегда выглядеть «бессеребренником».
