Так как Маркс и Энгельс верили в конечное отмирание государства и необходимость власти (пролетарской) в переходный период, а также в необходимость общественного планирования и существования власти после революции, вопрос о будущем политической власти поставил перед их последователями как теоретические, так и практические проблемы, заставившие их потрудиться. Эти проблемы нельзя было решить с помощью семантической уловки отрицания «государства» как характеристики политической власти в новом обществе, поскольку государство, политика и политическая власть ограничены – в соответствии с их определением – рамками классового общества. Как бы то ни было, Энгельс почти вплотную подошел к такому утверждению, неопределенно заметив, что государство начнет «отмирать» именно так, как было определено («само собой»), сразу же по завершении первого акта, благодаря которому оно «появится как реальный представитель всего общества», а именно после передачи в общественную собственность средств производства. Есть два основных возможных пути придания содержательности подобным формальным утверждениям.
Во-первых, с гибелью буржуазного общества цель существования политической власти как силы, навязанной сверху, исчезнет вследствие исчезновения классовой эксплуатации и вместе с ней отчуждения. В самом деле, пролетарии находятся «в прямой противоположности к той форме, в которой индивиды, составляющие общество, до сих пор выражали себя как некоторое целое, а именно к государству, и должны низвергнуть государство, чтобы утвердить себя как личности» [МЭ: 3, 78].
Во-вторых, с исчезновением необходимости управлять людьми аппарату управления, который переживет государство, придется ограничиться «управлением вещами». Различие между управлением людьми и вещами было, вероятно, заимствовано у представителей социалистической мысли прошлого: эту идею развивал главным образом Сен-Симон. Однако эта мысль выходит за рамки простого семантического выражения, возникшего на основе неких слишком оптимистических предпосылок, например идеи, будто «управление вещами» с технической точки зрения будет гораздо более простым и менее специфичным делом, чем оказалось впоследствии, и будто его вследствие этого сможет осуществлять на практике любой гражданин – идеал Ленина, согласно которому каждая кухарка может управлять государством. Нам думается, нет сомнений в том, что и Маркс разделял это оптимистическое предположение[173]. Тем не менее в переходный период управление людьми, или, точнее, говоря словами Энгельса, «вмешательство государственной власти в общественные отношения» [МЭ: 20, 292], сможет исчезнуть лишь постепенно.
Внимание, которое Маркс и Энгельс уделяют вопросу об исчезновении государства, интересно не столько тем, чтó они в действительности предвидят, сколько главным образом тем, что это внимание свидетельствует об их твердой вере в будущее коммунистическое общество и их понимании этого общества; это тем более важно, что их предсказания в этой области идут вразрез с их обычным нежеланием строить догадки в отношении не поддающегося предвидению будущего. Таким образом, доставшееся их преемникам наследие по этой проблеме загадочно и неясно.
Следует отметить, что с течением времени их теория о государстве все усложнялась. В той мере, в какой речь идет не только об аппарате управления, но и о территории [См. МЭ: 21, 169 и далее], государство в условиях экономического буржуазного развития играет роль «нации» – единицы, сложившейся в результате этого развития по крайней мере в форме целого ряда обширных территориальных единиц этого типа (см. об этом далее). Будущее подобных образований не обсуждалось Марксом и Энгельсом, но нет сомнений в том, что они настаивали на сохранении национального единства в любой централизованной форме и после революции, хотя это и создавало проблемы, на которые указывал Бернштейн и с которыми столкнулся Ленин [Л: 33, 51 – 54]. Что касается Маркса, то он всегда высказывался против федерализма.
Идеи Маркса о революции, естественно, возникли в ходе анализа крупнейшего революционного события его эпохи – Французской революции 1789 года – и последующих революций[174]. На протяжении всей его жизни Франция оставалась типичнейшим примером классовой борьбы в ее революционной форме и главной лабораторией исторического опыта, в которой были разработаны стратегия и тактика революции. Вместе с тем, начиная с первых контактов Маркса с Энгельсом, к французскому опыту прибавился опыт массового пролетарского движения, единственным достойным внимания примером которого тогда и на протяжении нескольких последующих десятилетий была Англия.
