Однако дело это было настолько политически тонкое, что Гитлер не доверил его ни одной из команд грабителей, а дал тайное задание Эрнсту Бюхнеру конфисковать алтарь, хранившийся на территории Виши. Бюхнер, возглавлявший баварские музеи, организовал небольшую спецгруппу, которая в начале августа 1942 года прибыла на грузовике в замок По, где прятали алтарь и коллекции из французских музеев.
Смотритель-француз, отвечавший за коллекцию, отказался отдавать алтарь без подтверждения из высшей инстанции, которое, однако, вскоре поступило от премьер-министра правительства Виши Пьера Лаваля. Это был бюрократический блицкриг. Пока грузовик стоял под стенами замка, немецкая рейхсканцелярия надавила на правительство Виши и получила нужное разрешение. За несколько недель до этого Франца Вольфа-Меттерниха уволили, чтобы не мешал. Когда «Национальные музеи» и Служба охраны культурных ценностей узнали о пропаже, алтарь был уже в Германии.
Несколько недель спустя Бюхнер возглавил аналогичную экспедицию в Бельгию, в лёвенский собор Святого Петра, и конфисковал алтарь Дирка Баутса «Тайная вечеря». Операция в точности напоминала захват Гентского алтаря — так же как были похожи истории двух алтарей в последние десятилетия: до Первой мировой войны несколько створок «Тайной вечери» хранились в Германии, в мюнхенской Старой пинакотеке. И немцам, так же как и в случае с панелями Гентского алтаря, пришлось вернуть створки Бельгии в качестве репарации.
Нацистам, как они ни пытались, не удалось скрыть похищения. «Национальные музеи» потребовали вернуть Гентский алтарь, а бельгийцы обвинили французов в том, что те слишком легко уступили его немцам.
«Национальные музеи», правительство Виши и Служба охраны культурных ценностей пытались бороться с Оперативным штабом Розенберга за то, чтобы конфискованное искусство осталось во Франции, но силы были неравны. С подачи Службы охраны культурных ценностей режим Виши предпринял последнюю отчаянную попытку и потребовал официального письменного разъяснения, на каких правовых основаниях произведения вывозятся в Германию.
Ответ Оперативного штаба был типичным примером нацистской риторики. В нем было указано, что вторжение Германии во Францию спасло французов от «международного еврейского заговора». Нацисты заключили мир с французским народом, но не с евреями, существовавшими во Франции, как государство в государстве. Поскольку большинство французских евреев были родом из Германии и столетиями выкачивали из нее экономические и культурные ресурсы, конфискация их собственности теперь может считаться хотя бы частичной компенсацией за причиненные немцам страдания.
Операция, начатая в январе 1942 года, должна была компенсировать эти страдания сполна. Штаб Розенберга, вдохновленный собственным успехом, расширил программу действий, рассчитывая обобрать еврейское население до нитки. Новый проект назывался
Идея принадлежала Альфреду Розенбергу, который 17 июля 1941 года был назначен главой нового Имперского министерства по делам оккупированных восточных территорий. В ходе масштабной операции, в которой были задействованы 1200 грузчиков-французов и 150 грузовиков, нацисты разграбили 30 000 парижских жилищ. Каждый день из квартир, домов и замков вывозились стулья, столы, продукты, мыло, стекло, одежда, лампы, диваны. Семьсот еврейских заключенных чинили и реставрировали конфискованную мебель. Постепенно операция распространилась на Бельгию и Нидерланды. В Париже это разграбление продолжалось вплоть до августа 1944 года, когда западные союзники уже стояли под Парижем. К тому времени на восток ушли 30 000 вагонов, груженных в общей сложности миллионом кубических метров мебели и другого конфискованного имущества.
Через полгода после запуска
В ноябре 1940 года напряженная работа по сортировке и каталогизации произведений искусства в Жё-де-Пом была на несколько дней приостановлена — ящики убрали, полы застелили персидскими коврами, в залах расставили пальмы в горшках. На стенах развесили работы художников, достойных лучших музеев мира, — Рембрандта, Ван Дейка, Вермеера и других старых мастеров, которых так любили нацисты.
Пока охлаждалось шампанское, прибывали офицеры в наутюженных мундирах и начищенных сапогах. Но это был вернисаж не для парижан. В тот вечер в Жё-де-Пом ждали одного-единственного гостя — Германа Геринга.
