Кухня в эти розовые минуты так и просилась на рекламный календарь. Я растопил плиту. Огонь загудел не сразу, тяга неважная, к ненастью; потом положил находку на стол, обтер тряпкой. Ни ржавчинки. Несколько дырочек, одни забиты землей, другие – нет. Ножом я поскреб немного поверхность, но быстро прекратил. Не золото, ясно. То мягкое. Я вернул находку в ведро, прикрыл крышкой и отнес в крохотную, без окон, кладовочку. Пусть постоит. Затем задернул занавески на окнах, сел спиной к плите и начал ждать в своем выгороженном мирке. Так уж получилось, что выгороженном.
Год, другой – и я бы начал прорастать деревней, – похоже, и сейчас ниточки завязались, едва заметные, эфемерные.
Вьюшка осталась открытой – мне требовалась свежесть. Иначе усну. Ту ночь не спал толком, и эта вряд ли обрадует.
Крепкий чай, всего чашечка, или волнение, но чувствовал я себя бодро. Бодрее, чем когда-либо ранее за время, проведенное в деревне. К утру сгорю, оставив кучку золы.
Из рукомойника в таз мерно капала вода. Капля в четыре минуты приблизительно, – я судил по пульсу, а он у меня частил. Маленький камертончик не давал расслабиться. Ре… ре… Очередь ми – через неделю, когда откапает литр и повысится уровень воды в тазу. Но ведь испарение, влажность воздуха… Задачка.
Я ждал.
– У меня приказ, и я его выполню. – «Я» прорывало разговор, как перо бумагу, если трижды, четырежды обвести букву. – Крайний срок – пятнадцать ноль-ноль. Он настал. Я обязан приступить к ликвидации объекта. – Военный отметал саму возможность возражений, спора, но так, словно хотел, жаждал услышать возражения.
– Приступайте. – Инженер спорить не стал. Зачем?
– Ликвидация начинается с уничтожения реактивного снаряда, а это – ваше дело.
– Уничтожу, почему не уничтожить. Посредством запуска и уничтожу.
– Поспешите.
– У меня нет времени спешить.
– Сколько потребуется времени?
– Четверть часа.
– Пятнадцать минут? Хорошо. – Военный расстегнул ремешок наручных часов, демонстративно положил их пред собой.
Инженер снял телефонную трубку:
– Установить цель ноль-минус.
– Есть установить цель ноль-минус, – отозвался техник.
В стереотрубу было видно, как он начал карабкаться по ферме. Для вида лезет. Для этого соглядатая. Цель ноль-минус установлена загодя. Если бы привезли груз, что ж, пришлось бы ставить иные цели. Цель один или цель три. Лондон и Берлин. Вероятность попадания четыре и семнадцать процентов соответственно. Навигационный космический прицел, НКБ-один. Остряки расшифровывали как «на кого Бог пошлет». Откуда другой взять? Шесть последних лет – ползком на месте. На брюхе. На Марс, на Марс! На Марс? Выбрасывать в безвоздушное пространство народные деньги? Кто придумал? Ах, и оборонное значение? Сколько, полтонны, тонна? Да наш скоростной бомбардировщик за неделю в сто раз больше перебросает. Идите и подумайте! Хорошенько подумайте!
– Десять минут. – Военный надел часы. Правильно, сквозняк, дунет – и нет часиков.
Техник начал спускаться. Подумайте. Стакан водки на ночь, и все думы. Иначе – вздрагивать на каждый скрип коммуналки, а стук в дверь – приступ медвежьей болезни. Нервы. Семен Иванович? Ах, вы об этом… Нет, с сегодняшнего дня его не будет. Отдел возглавит товарищ Гаар. И все, нет Семена Ивановича, исчез, словно и не было его никогда, не рождался, как не было и Шульца, Петренко, Скобликова – и это только из его группы. Повезло, получается, Первому, погиб, но в полете, в небе, успев увидеть Землю круглой.
– Пять минут.
Техник побежал от снаряда. Успеет. Интересно, как у Афони дела? Построил лунный снаряд или тоже – на брюхе? Дружба фройндшафтом, а бумаги пришлось извести много. С кем иностранный специалист говорил, о чем, когда? Раз он «фон», пусть будет Афоней. Товарищи из органов веселые. Дознаются, что он двадцать лет чужую фамилию носит, смеху будет – полные штаны.
Двадцать лет минуло, как он с буквы «Ш» на «К» перебрался. Отдал имя за похлебку. Плюс жизнь. Ведь это жизнь, верно? С ночами, когда сердце норовит выскочить из груди и убежать, и днями, набитыми тоской, беспросветностью и чечевицей. Пока можно работать – жизнь. На Марс…
– Все готово, – доложил техник.
Уйдет снаряд, последний из задела. Придется ли новый строить? Или кирка плюс тачка? Добровольцем. На фронт и дальше. Но сначала пусть снаряд поднимется, на высокую орбиту, на запад, против вращения Земли. Афоня инженер сметливый, сообразит….
Звук, тихий, почти неслышный, выдал себя неправильностью, фальшью. Не должно быть такого в деревенской ночи. Корове мыкнуть, собаке забрехать, даже треснуть выламываемой двери – естественно. Но этот звук, неуловимый, но лживый, отозвался во всех двадцати восьми, увы, зубах.
Кто его придумал?
Во тьме не видно было и окна. Тучи. Но ногами, пока теплыми, я почувствовал течение воздуха. Скользнула мимо Снегурочка.
Я не шевелился. Колун лежал на коленях тяжело, мертво.
Звук не повторялся. Или я не слышал его за стуком собственного сердца.
Крик показался белым, ослепительным – уши делились с глазами. Как ни короток он был, я успел вскочить, взять наизготовку топор и вспотеть морозным потом.
