Ближе к шахте подошли и остальные ребята, теперь их было много, задумай ссыльняшки что затеять – получат сполна, но те брели мирно, своей стороной.
Пришли они точно, ждать пришлось самую малость. Переоделись и получили по тормозку с салом.
Милостипросим проверил по списку каждого, затем Вовка-с-мельницы начал медленно, по складам, читать газетные вырезки. «Российский ратник» и без того обязан был выписывать каждый взрослый, и потому Ерёмке было скучно: все это он читал прежде, и про победу под Гданьском, и про зверства кровавых тевтонов, и про движение «Фронту – нашу веру и наш труд». К тому же Вовка-с-мельницы читал плохо, запинался, глотал слова, оттого выходило даже смешное, вроде «шолдатам нужно по уху, и они получат сполна», вместо «солдатам нужно пороху», но смеяться было нельзя, лучше опоздать, чем рассмеяться, и Ерёмка старался вообще ничего не слышать.
Когда политинформация наконец закончилась, все даже обрадовались. Милостипросим еще раз пересчитал народ, выдавая фонарики. Прежде Ерёмка всегда удивлялся, зачем дважды делать пустую работу, а потом удивляться перестал, понял: пустую работу исполнять легче, чем нужную.
– Ну, молодая гвардия, милости просим. На всем готовеньком жить, конечно, приятно, но хоть что-нибудь отработайте отечеству, хоть капелюшечку.
Клеть шла быстро; минуты эти, когда замирало внутри, когда обступала со всех сторон – громада, чувствовались особенно остро. Казалось, продлись они самую малость – и он научится летать, даже не научится, а просто вспомнит, как это делается. Сколько раз он опускался вниз, столько и появлялось это чувство. Да только пустое, обман. И легкость сменилась гнетом, что наваливался и придавливал книзу.
Клеть содрогнулась и – остановилась.
Приехали!
Здесь всегда было тепло и всегда дул черный буран – ветер, что для вентиляции. На самом деле он был, наоборот, светлым из-за млечного пара, но взрослые того не видели и звали – черным.
– Пошли, – подтолкнул он Ванятку. Оба они работали рядом, он с пятой бригадой, Ванятка с шестой, и потому сразу отделились от остальных.
Люма светила тускло, участок был самым старым, говорили, что здесь работал еще сам Мастер.
У развилки он попрощался с Ваняткой, толкнув того для бодрости в бок.
– Ну, пока, – отозвался Ванятка. – Вечером свидимся.
Тут бы его толкнуть вдругорядь, да не толкнуть, наподдать, чтобы не трепался зря, не сглазил, но Ерёмка только кивнул. Свидимся, если живы будем.
Ветер дул и дул, не иначе инспекцию ждут. Инспекция в непродутую шахту не пойдет, побоится. А взрослые будут костерить ветродуй. Из-за него радикулит, не разогнуться.
Его встретил Архипыч, большак.
– Как ты, Ерёмушка?
Ласковый голос давно не обманывал Ерёмку, но он вежливо ответил:
– Спасибо, дядя Коля, хорошо.
– И ладненько. Нам, Ерёмушка, кровь из носу план делать нужно. Десятый день сегодня, последний. Артель из сил выбивается.
Насчет плана Архипыч врал, план артель выполняла с верхом. Просто хотел премпайку получить. Премпайка у большаков была что надо: и мяса давали, и луку, и муки. Ну, и артели кое-что доставалось, не без того. Ежели прикинуть, то простой артельщик едва половину получал против большака, так на то он и большак, чтобы долей выше прочих быть.
– Хорошо, я постараюсь.
– Вот-вот, постарайся, Ерёмушка, а артель тебя уважит, обещаю.
Обещанию Ерёмка поверил. Жалко, что ли, большаку артельного?
Он побрел в каморку. Архипыч шел следом, бубня насчет почета, благ и хорошего отношения.
– Ведь я не как другие, не кричу, пальцем не трогаю, наоборот. И ко мне люди тоже с пониманием, для них ведь стараюсь, каждому дома лишний ломоть не помешает, ведь верно?
– Конечно, дядя Коля.
– Вот и ты принесешь, мамка, небось, обрадуется, кормилец вырос.
– Обрадуется, дядя Коля.
Наконец они дошли до каморки.
– Видишь, как хорошо мы устроили местечко. И не дует ниоткуда.
– Очень хорошо, дядя Коля. Так я посижу.
– Посиди, Ерёмушка. Артель на тебя надеется. – И он прикрыл дощатую дверцу.
В каморке действительно не дуло. Пара прикопилось – туча, он валил и валил с куска Старой Жилы. Пахло грозою.
В углу лежал ворох дерюг. Ерёмка выбрал одну, свернул в три слоя, сел, вышло удобно.
Большак ушел, кашель его потерялся в далеком шуме ветродуя.
В голове зазвенел колокольчик, серебряный, чистый.
Начинается.
Пальцы будто иголочками протыкают, но совсем не больно, щекотно. Пар, окружавший его, покраснел, стал малиновым, в клубах проступили лица, морды…
Первая ступенька. Мороки.
Одна из морд выступила вперед, посмотрела внимательно на него. Шушунок. Он – морок общий, встречали его и в других местах, даже, говорят, старшие видели, хотя они мало чего видеть могут.
В глазах Шушунка блеснул огонек, блеснул и погас. Ушел медведик.
За ним пропали и другие.
Туман рассеялся.
Он начал – видеть…
Ларионов перечитал шифрограмму в третий раз. Немыслимо. Обеспечить к очередной отправке партию русина в количестве одиннадцати фунтов сорока семи и трех четвертей золотника. Особенно бесили идиотские «три четверти». Вот-де как точно мы спланировали, высоко сидим, далеко глядим, ни крошечки не упустим.
