Но сам начал считать – про себя, чтобы никто не слышал. Семь, восемь, девять… Сливы лежали кучкою, толстое граненое стекло страж-колпака двоило и троило, потому Ваня сбивался. Первый раз вышло девять слив, второй – десять, а третий – восемь. Вдруг да и вправду не хватит? Если ему не достанется сливы, лето опять придется провести в доме, а сидеть дома, когда все гуляют, бегают по траве, загорают на солнышке и даже купаются в речке – нестерпимо, уж он-то знает. Раньше, когда он был совсем маленький, ему и дома было интересно, но теперь…
Он вместе со всеми пошел в классную комнату, ни капельки не подавая виду, что волнуется и страдает. Настоящих занятий по случаю лета не было, каждый занимался своим. Сестра Аня разучивала страшные стихи про Красный Галстук:
Близняшки Елена и Ольга читали в ролях, с выражением басню Крылова о волке и ягненке. Старший брат Антон писал что-то в толстой тетради, поди, новую пьесу сочиняет. Константин, от усердия высунув язык, рисовал снежного нетопыря в полете, а Петя разглядывал большую карту уезда, отмечая живые и мертвые селения; прежде Ваня непременно бы сидел рядом, повторяя за Петей черные названия Рамонь, Айдарово, Теплое, Галкино, но сегодня он на Петю обиделся, даром что спокойный. Сидел в уголке и листал «Иллюстрированные уроки выживания для детей». Когда часы пробили полдень, он отложил книгу и вышел. Никто внимания не обратил: нужно – значит нужно.
Ваня тихонечко пробрался в горницу. Еще раз счел сливы. Теперь вышло одиннадцать, но он не доверял коричневому стеклу страж-колпака. Ну как и в самом деле не достанется сливы? Сиди под крышей, не смей высунуть носа, иначе и зубы выпадут, и волосы, а затем ослепнешь и оглохнешь – навсегда. Одна съеденная слива – не простая слива, а слива Толстого Льва – защищает от летней болезни на целый год, но маленьким сливы не дают.
А разве он маленький? И мама говорила давеча, что в этом году Ване достанется слива.
Он решился. Никто не знал, что ему известен код страж-колпака, Ваня его подглядел случайно год назад, когда мама думала, будто он и цифр-то не знал. А он знал!
Ваня покрутил колесики на колпаке. Один, девять, один, семь. Есть! Одной рукой он приподнял колпак – тяжелый, не упустить бы, другой схватил сливу и сунул ее в нагрудный карман штанишек. Поставил колпак на место, набрал другое число, чтобы не догадались, и вышел из горницы.
Через пять минут Ваня сидел в классной комнате, с преувеличенным вниманием разглядывая страницу, на которой были изображены лесные и земляные вурдалаки.
Перед обедом мать достала сливы и видит – одной нет. Пересчитала. Опять и опять. Затем сказала отцу.
За обедом отец и говорит:
– А что, дети, не съел ли кто-нибудь одну сливу?
– Нет, – ответил за всех Петя и посмотрел на Ваню.
Ваня покраснел как рак и сказал:
– Нет, я не ел.
Тогда отец сказал:
– Что съел кто-нибудь из вас, это нехорошо; но не в том беда. Беда в том, что в сливах есть косточки, и если кто не умеет их есть и проглотит косточку, то через день умрет. Я этого боюсь. Ведь сливы Толстого Льва не сами по себе растут: им нужно особое питание, и они только тогда становятся плодоносными деревьями, когда косточка прорастает прямо в животе.
Ваня побледнел и сказал:
– Нет, я косточку бросил за окошко.
Все засмеялись, а Ваня заплакал. От стыда и страха.
На следующий день он плакал уже от боли, нестерпимой, жуткой, разрывающей. Рядом рыдала мама, а доктор, суровый и сосредоточенный, готовил из маковых зерен усыпляющий кисель.
– Не вздумай якшаться со всякой рванью! – Мать сегодня была злой – наверное, опять ждет письмо с материка.
– Не буду. – Ерёмка спорить зарекся давно. Что толку?
– И вообще, поосторожнее. Помни, завидуют нам.
– Я помню. – Он надел чуни, запахнул полы тулупчика.
– Сразу домой возвращайся, – крикнула в спину мать.
Ерёмка, не оборачиваясь, махнул рукой: вернусь, вернусь я. Куда ж денусь.
Идти было легко, ветер улегся и только изредка шевелил лапами, отчего снежинки прыскали в стороны, но тут же и успокаивались. Давешняя пурга была разведкой, напоминанием: ждите, ужо скоро… тогда надолго… Но скоро – это еще не сегодня.
От быстрого шага Ерёмка распарился, и холод, домашний, нудный, пробравший до самого нутра, ушел. Убежал, вернулся в дом, чтобы ночью вновь заполнить собою – всё.
Небо светлое, но и на его фоне Ерёмка различал белесый кур над шахтой. Виделось хорошо, зорко, и он порадовался тому. Нужно ж хоть чему-нибудь радоваться.
Его нагнал Ванятка, потом Борщан, они тоже вглядывались в небо над шахтой, но вслух говорили о пустяках. То есть это, конечно, не пустяки – когда придет транспорт с углем, что ждать от нового управляющего, будет ли почта, – но все эти вещи происходили сами по себе, о них можно говорить или молчать, не важно, ничего не изменится хоть от самых долгих разговоров. Может быть, другое тоже не изменится, но оно касалось каждого по отдельности, и, случись что, каждый и останется – один.
