– Вас Валентина Семеновна беспокоит, из зооцирка… Я по поводу сегодняшнего… Муженек мой не с той ноги, видно, встал, ха-ха, с ним это иногда бывает… Надо обсудить, разве можно рубить сплеча… Уж я его проберу… Завтра? Вы позвоните? Обязательно, буду ждать… – Она положила трубку, порылась в сумочке, отыскивая записную книжку.
Опять крутить телефонный диск, опять говорить просяще, приторно:
– Да, да… Лучше поздно, чем никогда… Схлестнулись, с характером муж мой… Разумеется, обо всем можно договориться… На хорошее дело не жаль…
На этот раз она положила трубку бережно, будто – мина. Как и минер, деловой человек ошибается один раз. Иногда два. И дело лопнуло, начинай сызнова.
– Я зондировала левобережцев, конкурентов «Легалона». Будем покупать защиту у тех, если условия этих неприемлемы.
– Они неприемлемы, – отозвался муж.
– Прошу тебя, ничего сам не делай. Ни-че-го!
Ли помолчал, только нижнее веко справа задергалось, забилось в такт сердцу. Чувствительный! Валентина Семеновна громко щелкнула замочком сумочки, еще громче хлопнула дверью, но досада не проходила. Она не верила в возможность договориться с «Легалоном».
Дурачье, думают, управы на них нет, на беспредел пошли. Хлопот прибавится, но свет не без жадных людей, отбиться можно. Другое хуже – хотя Ли и смолчал, она не верила, что последнее слово осталось за ней. Не так он смолчал.
Не так.
Три параллельных аппарата на одной линии – у Ли, у Лихи и у него доводили порой до зубовного скрежета. Но не сегодня. Главмех смотрел на телефон в раздумье. Повторять ошибку директорши, вести разговор отсюда, где сними трубку – подслушаешь, покорнейше благодарю. Придется отлучиться в город. Кстати, и дело есть. Или завтра позвонить? Нет, завтра появятся завтрашние дела, а это – сегодняшнее.
– А куда мне было его деть? Выбросить? – Серый оправдывался, но – с дерзинкой, мол, не дави, не спужаешь, сам докажи, каков в деле.
– Прямиком сюда, значит? – Президент сдержался. Карнеги прав, гнев должен быть конструктивным. Всему свое время.
– Ну да! Затащил он ее, мое дело – рулить, уносить колеса, а он как захрипит, из машины девку вытолкнул и лежит, булькает. Пока я остановился, вся кровь из него и вытекла. Я думаю, сплавить «Москвича» нужно, помыть, почистить и сплавить. Там крови этой…
Президент представил виденную в гараже машину и Мирона, скрюченного, с перегрызенным горлом, перегрызенным точно и аккуратно, с разорванными, зияющими пустыми просветами артериями. Никакой Склифософский не требовался. Гробовщик нужен. Но Мирон и гробовщика не заслужил.
А девчонка – огонь, ацетиленовый, жгучий. Жалко гасить. Но придется. Не из-за Мирона, что Мирон, дрянь, вечная шестерка, хуже – убыток. Организация не должна, не может позволить оставлять безнаказанной даже и эту никчемную смерть, иначе раздавят моментально. Уже, наверное, слушок пополз – зооцирк отказался от страховки, вон и Мирона чикнули, как мышонка. Завтра стоящие ребята сами уйдут, а нестоящих уличные лоточники по проспекту гонять станут в пинки.
Зазвонил телефон, он поднял трубку, оборвав Серого на полуслове. Зооцирк. Мириться хотят. Опоздали, голубки. Сейчас не о деньгах забота. Об организации.
– Лады, – пообещал он. Пусть понадеются, полезно. Позвал Комода: – Машину почистить на совесть и отогнать Арсену, пусть сегодня же сплавит. Мирону похорон с музыкой не будет, закопать в дальних садах. – Он специально вдавался даже в третьестепенные детали, куда тело уложить – в пластиковый черный мешок, на чем везти, где вырыть яму, какое дерево посадить сверху, – оттягивая момент принятия настоящего решения.
Комод с водилой ушли. В кресле не сиделось, рассохший паркет под ногами трещал давлеными кедровыми орешками. Надо переходить в другую лигу, новый класс, прима, в особняке – ремонт по высшему разряду, шведскую мебель, набрать новых людей, умных, с упором на чистые дела, без убыточной уголовщины. Но для этого, вот парадокс, нужно пройти через большую акцию, раз и навсегда отбить охоту становиться поперек, отбить вместе с почками – любому. Так что и неплохо с зооцирком, пусть артачатся. Это не причина акции. Повод.
Опять зазвенел телефон, на этот раз стукач зооцирковский. Торопится стать незаменимым. Молодец, молодец. К левобережцам, значит, хотят, под их руку. Чему быть, тому и придется быть.
Он позвал Комода, и, когда тот расслабленно, с ленцой вошел в кабинет, стегнул двумя словами:
– Акция. Сегодня.
Вымытость – состояние души и тела, состояние быстропреходящее, но счастливое. Волосы пушистые, шелковистые, пахнут засахаренными лимонами из банки в углу буфета, за пустыми, пыльными даже на ощупь, трехлитровками, выставленными в первый ряд ради маскировки. Съедены давно те лимончики, пусто на полке, шарь, не шарь…
