– Поешь, я чай вскипятил, бутерброды приготовил.
Бутерброды? Чай? Лена подошла к столу крохотной кухоньки. Густо намазанный джем свисал с ломтей белого хлеба.
– Не хочется, – тошнота подступила и ушла.
– Волнуешься. Для экзаменов силы нужны, а в чем сила? В еде! – Лавлинский еще что-то говорил, но Лена, закинув сумку на плечо, вышла.
– Кошку, кошку не видела? – переспросил вдогонку Лавлинский, но, не дождавшись ответа, склонился над коробом. Куда подевалась? Одного котенка утащила, четверых оставила.
Земля – несла. Пружиня под ногами, она толкала вперед, вверх, – к чему автобус, трамвай, обманная, фальшивая скорость железа.
Она перескочила через канаву, сокращая путь, перескочила легко, комья глины, растрескавшиеся под солнцем, и не коснулись подошв битых кроссовок.
– Девушка, вам в город? Подвезу!
«Москвич», пыльный, невзрачный, а стекла зеркальные, как у лимузина. Дешевка, ублюдочный шик. Она шла дальше, раздумывая, не снять ли обувь.
– Садись, садись, ты молодая, времени не ценишь. – Водитель притормозил рядом. Тесная вонючая конура на колесах. Задняя дверца распахнулась, сильные пальцы сжали ее руку.
– Дураки. – Она резко оттолкнулась, прыгнула в салон машины, которая тут же тронулась, набирая ход.
Стекла, непрозрачные снаружи, и изнутри были не ахти. Мирон вертел головой, ерзая по сиденью, припадая то к левому, то к правому окошку.
– Не дергайся, мимо не проскочит. – Серый, водила, обернулся, ухмыляясь. – Станет трудно – кликни, завсегда готов корешу пособить.
Веселый, приблатненным прикидывается. Не нюхал параши, не кукарекал. До поры.
– Готовься, идет. – Серый вернулся к баранке.
Давай, Мирон, не подведи. Невезучих не любят, хватит утреннего облома, а в чем его вина?
Мирон взмок. Зря про утро вспомнил, руки-ноги и то обвисли. Он закусил губу, ярясь. Посчитаемся за утрешнее, сполна отплатим, и, распахнув дверцу, ухватил девчонку за руку и затащил внутрь. Легко, слишком легко.
Мирон опрокинулся на спину, девчонка навалилась на него, тяжелая, нога неудобно уперлась в сиденье, машину трясло на выбоинах, непруха, так ее, он попытался перевернуться, но дикая боль в шее заставила вскрикнуть, кусается, зараза, он ударил кулаком в бок, другой, третий раз, но зубы разомкнулись лишь затем, чтобы ухватить новый кусок, ухватить и рвать, он бил ее жестоко, спасая жизнь, но лопнуло что-то, и прямо на спинку сиденья ударила струя, алая, тугая, брызги, отлетая от дерматина, падали на лицо, на секунду он увидел глаза, желтые, с вертикальными щелями зрачков, как утром у директора, из последних сил он поджал ноги, уперся в живот девушке и вытолкнул ее наружу, хорошо, дверцу захлопнуть не успел как следует, ладонью он пытался зажать рану, зажать крепко-крепко, пусть трудно дышать, ничего, перетерпит, зато ни капли крови больше не утечет, но почему все меркнет, неужели кровь поднялась до окон?
Она лизнула ссадину, успокаивая боль. Волосы, тонкие пушковые волосы на руке полегли, сникли. Ушли. Лена огляделась. Платье порвано, в крови. Правда, цвет такой, что издали не разобрать. Но придется возвращаться. Возвращаться… Она нахмурилась. Слово не нравилось, отдавало нуждой, несвободой. С каждым шагом сила иссякала, покидала ее, проступала боль, ныли ушибы.
Незамеченная, она вернулась в вагончик, сняла платье, запихала поглубже в бельевой короб.
Ничего, это преходяще, последнее отступление. Она станет сильной, быстрой, взрывной – навсегда. Чуть-чуть подождать надо.
Совсем чуть-чуть.
– Ты мужчина! Мужчина! – Валентина Семеновна размахивала конвертом плотной коричневой бумаги. Чего больше в голосе – утверждения, обвинения? – и сама не знала.
Александр Александрович рассматривал жену внимательно, бесстрастно. Так цыпленок глядит на ползущую козявочку, увиденную впервые за короткую цыплячью жизнь, глядит, поворачивая голову то одним, то другим глазом, недоуменно прислушиваясь к чему-то внутри себя, а потом тюк! – и нет козявочки.
– Почему ты не сказал, что должен подумать, собрать деньги, по крайней мере? – Она сбавила тон. Слегка. Потом наверстает.
– Бесполезно.
– Что бесполезно?
– Они не хотят части. Они хотят все. Нас – в сторону. – После каждой фразы директор замолкал на несколько секунд, жалея слова, скупясь.
– С чего ты взял?
– Знаю.
– Мудрец! – Валентина Семеновна швырнула конверт на стол, клапан раскрылся, и купюры разлетелись, новенькая крапленая колода шулерских карт. – Что с твоего знания!
Она постаралась успокоиться. Сделка висит на цепи, каждое звено которой – «да». «Да» управления, «да» ревизоров, «да» комитета охраны животных, и перед каждым «да» стояло «дай». Одно «нет», и цепь лопнет, оставив в итоге жирный ноль. Поэтому нужно срочно найти другое звено, дублирующее, крепящее.
Она пододвинула к себе телефон. Работает, и на том спасибо. Могли бы и порвать, «воздушка».
