– Это сейчас. А прежде виноградарством занимались вплоть до Воронежа.
– Прежде – это когда? При царе, до революции?
– Начали до, закончили после нэпа. Виноград капризная культура, любви требует к себе, а не колхоза.
– Что ж, и климат тогда теплее бы, при нэпе?
– Климат как климат. Работали справнее. А знаете, еще в оны годы, при крепостном праве, в парках тутошних помещиков пальмы росли, лимоны и абрикосы. Всяк перед соседом похвастаться хотел. Выйдут, значит, в парк при усадьбе чай пить – и под банан какой-нибудь усядутся.
– Неужели? – Попался мне краснобай нынче.
– Совершенная правда. А секрет был в трудолюбии, ну, и дешевизне крестьянского труда. Для пальмы на холодное время сооружали теплицу, а летом разбирали, и получалось, будто растет сама собой. Груши свои ели, персики, мандарины. Розы круглый год на столе стояли. Многое умели в старину, многое. Что здесь, на Соловках, на севере сады цвели.
– И вы надеетесь возродить, так сказать, славу наших садов?
– Славу не славу, а сделать кое-что можно. Районировать сорта, вспомнить старые приемы. Я ведь сам из деревни и сельскохозяйственный кончал. Потом, правда, всё в городе работал, но помню, помню землю… Тут начать только надо, втянуться, а природа свое скажет, отблагодарит…
Далее он весь остаток пути посвящал меня в планов своих громадье, но совета не спрашивал. И хорошо делал. Участок действительно оказался в славном месте, будь он хотя бы гектаров десять, можно бы затеваться, а… Не мое это дело.
Разгрузив Чуню, мы с дачником распрощались. У того как раз начинался отпуск, и обещал он быть незабываемым. Пожелав ему успехов в основании родового гнезда, я посмотрел по карте. Шаршки были в двадцати верстах, не совсем по пути, но и крюк невелик. Время не позднее, почему не навестить родственника. Заодно и дяде Ивану весточку будет приятно получить.
Нашлась деревенька не сразу, но я не спешил – ехать вот так, без дела, безвыгодно – это и есть мой отдых. Я искупался в речке, неглубокой, но чистой, обсох и лишь затем направил колеса к лагерю практикантов. Да, к сожалению, к лагерю. Появился, появился мусор, пусть и не битое стекло.
Мне повезло, дневалил Петька.
– Где остальной народ?
– На участке. Я пораньше ушел, ужин сготовить.
– Допоздна работаете. – Было шесть вечера. Впрочем, дни теперь длинные.
– Пока погода стоит. – Петька высыпал в котел над костром пачку риса «Анкл Бенс». Судя по мусору, питались они именно полуфабрикатами.
– Ну, и как тебе здесь?
– Да ничего, – неопределенно ответил Петька.
– Что, тяжела наука на практике?
– Нет, сносно. – Но энтузиазма я не расслышал.
– Какие-нибудь проблемы?
Он длинной поварешкой размешивал рис, а сам, похоже, решал, говорить или нет.
– Ерунда, – наконец ответил он. – Совершенная ерунда, просто устал немножко.
Вот, еще один утомленный. Это у нас семейственное.
– Может быть, ну ее, практику? – вдруг предложил я. Предложил всерьез. Захотелось и самому уехать, и Петьку увезти. И остальных тоже.
Петька мгновение колебался, потом рассмеялся:
– Скажете тоже. И я хорош. Все идет нормально, работа интересная, тема неизбитая. Несколько печатных работ гарантировано, задел для диссертации.
– Твоей?
– Каждому своей. Мне – кандидатскую, Камиллу Леонидовичу – докторскую.
– Уже пишете?
– Напишем. Сейчас с этим проще. К окончанию университета и защищусь… – Петька начал разглагольствовать и строить планы. На него это непохоже, обычно он предпочитает делать, а не болтать.
– Ты, может быть, черкнешь пару строк домой? – предложил я ему.
Петька осекся, как-то испуганно посмотрел на меня:
– Вы что-то сказали?
– Письмо, говорю, напишешь? Мать, небось, волнуется.
– Что волноваться, не на войне. Сейчас напишу. – Он снял котел с огня, прикрыл крышкой. – Бумагу только возьму. – Он сбегал в палатку, вернулся с толстой тетрадью. – Это мой дневник.
– Научных наблюдений?
– Нет, вообще… – Он начал быстро писать. Я поглядывал по сторонам.
– Э, да вы работаете рядом, да? – Мне показалось, что я расслышал голос докторанта.
– Совсем рядом. Шагов двести, просто за деревьями не видно, – не отрываясь от бумаги, ответил Петька.
Не видно – значит, так тому и быть. Обходить деревья ради праздного любопытства не хотелось. К тому же и Петька докончил письмо, свернул солдатским треугольником, где и выучился, и протянул мне:
– Вам пора, наверное.
Стало ясно, что меня выпроваживают. Почему, зачем, допытываться я не стал. По дороге назад думал, но ничего толкового на ум не приходило. Разве что особенно интересное нашли и держат в тайне. Черноземные алмазы или золотую жилу. Золото партии. За деревьями.
Вечером, у дяди Ивана, меня спросили, как мне показался Петька, его практика, житье-бытье. Я отвечал честно – вид здоровый, щеки румяные, место красивое, практика идет хорошо, научные статьи готовит. Притомился чуть. Места моим смутным чувствам в разговоре не было. Что сказать? Не нравится мне что-то? А что именно? Я попытался определить что, и оказалось – пустое. Мое личное отношение к данному ландшафту. Вкусовщина.
