По городу я всегда езжу с осторожностью – народу полно, и подрезать норовят, и под колеса прыгнуть, и просто показать, что жизнь не мед. Но эта улочка, спокойная и пустынная, подвоха не обещала.
Я притормозил у старого здания, красивого, но давно не ремонтировавшегося, вышел, запер кабину, город все-таки, и пошел к большой двустворчатой двери. Областной краеведческий музей.
Здесь тоже работала знакомая. Даже не сокурсница. Больше. Моя бывшая жена.
Сначала лестницей с чугунными ступенями, а потом длинным мрачноватым коридором я прошел по когда-то хорошо знакомому пути. Постучал. Услышал прежнее «Войдите». И вошел.
Ирина посмотрела на меня своим обычным взглядом – настороженным и смущенным одновременно. За эти годы мы не смогли стать ни врагами, ни добрыми знакомыми. Вроде все нити оборвали, а вот, поди же, осталось что-то.
Следовало бы произнести какую-нибудь банальность типа «Ты прекрасно выглядишь», но язык не поворачивался.
– Что-нибудь случилось? – Ирина отметала самую возможность зайти просто так.
– Нет, ничего особенного. Просто понадобилась твоя помощь.
– Моя помощь? – недоверчиво протянула она.
– Да, как специалиста. Знакомый моего знакомого – журналист, решивший стать драматургом. Пьесу пишет или сценарий, как получится. Его заинтересовала история одной нашей деревни, Шаршки. Он просит собрать сведения о том, что происходило в деревне в тридцатые годы.
– Шаршки? – Смущенность исчезла, уступив место разочарованию. Или мне просто показалось, в моей самонадеянности. Процента полтора еще осталось от прежнего, я имею в виду самонадеянность. – Деревня поблизости от Глушиц?
– Так точно.
– У нас материала может не хватить, надо будет обратиться в архив… – Она задумалась, прикидывая. – Галя, кажется, пока работает. Я попрошу ее.
– Да, москвичи – люди деловые и выделили определенную сумму – для ускорения и взаимной приязни. – Я выложил заранее приготовленные деньги.
Ирина подозрительно посмотрела на меня.
– Убери сейчас же.
– А при чем здесь я? Это Москва.
Она пристально посмотрела на меня, подозревая, не мои ли это деньги. Потом решила, что Шаршки – слишком заумно для такого прагматика, как я.
– По крайней мере, сначала я должна выполнить работу.
– Прекрасно. Выполни. Да, он не ждет пухлого отчета. Несколько страниц, вот и все, что ему нужно. Дух времени, характерные факты.
Сомнение в ее взгляде переживало стремительное возрождение.
– Позвони мне, когда будет готово, ладно? Ну, я побежал. – И я действительно почти побежал, сознавая нелепость своего поведения.
И так каждый раз.
Мои личные дела – это всего-навсего мои личные дела. Потому их – в темный угол, где под фикусом стоит старая радиола «Фестиваль» и куча поцарапанных пластинок, эстрада семидесятых. Эти глаза напротив.
На сегодня я наметил еще кое-какие дела, но внезапно почувствовал слабость и малодушие. Голоден, просто голоден.
Рисковать и обедать в забегаловке я не стал, обошелся парой бананов, оставшихся с неудавшегося вчерашнего визита в больницу. От обезьяны хоть человек произошел. Не бог весть какое достижение, но все же… А кто произойдет от человека?
Или… Или уже произошел? Произошло?
На пустой желудок в голову что только не лезет.
Журналиста я назвал не с бухты-барахты. Есть один знакомый. Очень хороший знакомый. По школе. Встречаемся редко, но до сих пор сохранилось чувство, что случись беда – можем друг на друга положиться. Во всяком случае, я это чувствую. Надеюсь, и он тоже.
Работал Роман, так его зовут, в довольно паршивой газетенке. «Нострадамус» называется. Газетенка, несмотря на мое к ней отношение, довольно популярна не только в нашем городе, но и в столицах и других весях нашей сильно усохшей Родины. Гороскопы, тайны столоверчения, основы магии и заочные курсы гипноза. От схожих с ней газетку отличает то, что она живет и процветает. Не знаю, как ей это удается. Тайна Нострадамуса.
Редакция обосновалась почему-то в гостинице. Третьесортной гостинице без претензий. Никаких портье, никаких мытых полов. С трудом нашел я комнату, в которой и располагалась редакция – четыре человека. Комната, впрочем, большая.
– Роман Ярцев? Нет, он у нас больше не работает. Взял бессрочный творческий отпуск, – с усмешкой сказал мне один из нострадамусоведов. Со скверной такой усмешкой.
Другой, сжалившись, добавил:
– Он сторожем устроился.
– Сторожем? – наверное, я выглядел довольно нелепо.
– В Рамони. Во дворец.
Дворец я знал. Областная достопримечательность. Красивый, но запущенный донельзя. Последние двадцать или тридцать лет закрыт на бессрочную реставрацию.
Сегодня в Рамонь ехать, пожалуй, не стоит. Подожду результатов утренних хлопот. Информации. А вот кому информации, свежая информация, кто забыл купить, подходи, дешево отдам!
Отдадут, жди.
Налоговое управление отняло у меня остаток дня. К вечеру, вернувшись домой, я мог сказать себе: день прошел не напрасно. Мог, но не сказал. Потому что день пока не прошел.
Вернулся Егор. Почин удачный, но нам пришлось повозиться с Росинантом, довести до ума конягу.
Отмывшись от масла, я наконец раскрыл газету. Нет, сегодня ничего нового из Глушиц.
