Он был разочарован, когда швейцар не выказал удивления. В Кракове предстояла еще одна пересадка. Это радовало его. Если б он не известил Карла Йозефа о времени своего приезда и если б в это «опасное гнездо» прибывали хотя бы два поезда в день, он сделал бы передышку, чтобы немного посмотреть мир. Но этот мир открывался его взору даже из окна вагона. Весна всю дорогу приветствовала окружного начальника. В полдень он приехал к месту назначения. С бодрым спокойствием сошел он с подножки тем «эластичным шагом», который газеты обычно приписывали старому императору и который постепенно усвоили себе многие старые чиновники. Ибо в те времена монархии существовала совсем особенная, впоследствии полностью позабытая, манера расставаться со спутниками, выходить из вагонов, входить в гостиницы, на перроны и в дома, приближаться к родным и друзьям; манера ступать, может быть, обусловленная узкими брюками пожилых господ и резиновыми штрипками, которые многие из них все еще любили носить поверх штиблет. Итак, этим особенным шагом господин фон Тротта вышел из вагона. Он обнял сына, стоявшего навытяжку у самой подножки. Господин фон Тротта был сегодня единственным пассажиром, вышедшим из вагона первого и второго класса. Несколько отпускников, железнодорожников и евреев в длинных черных развивающихся одеждах вышли из третьего. Все смотрели на отца и сына. Окружной начальник поспешил в зал ожидания. Там он поцеловал Карла Йозефа в лоб и заказал в буфете два коньяка. На стене, над уставленной бутылками полкой, висело зеркало. Отец и сын пили, рассматривая в нем лица друг друга.
– Или это зеркало так скверно, – сказал господин фон Тротта, – или ты действительно плохо выглядишь!
«Неужели ты так поседел?» – хотелось спросить Карлу Йозефу, ибо он видел множество серебряных нитей, блестевших в темных бакенбардах и на висках отца.
– Дай на тебя поглядеть! – продолжал окружной начальник. – Дело, безусловно, не в зеркале! Может быть, это здешняя служба? Что, круто приходится?
Окружной начальник твердо установил, что сын его выглядит не так, как следует выглядеть молодому лейтенанту. «Может быть, он болен?» – подумал отец. Кроме болезней, от которых умирают, есть на свете еще какие-то странные болезни, которыми, по слухам, нередко хворают офицеры.
– Коньяк тебе не вредит? – спросил он, чтобы окольными путями узнать, как обстоят дела.
– Нисколько, папа, – отвечал лейтенант. Этот голос, экзаменовавший его много лет назад в тихие воскресные утра, еще звучал у него в ушах, носовой голос государственного чиновника, строгий, немного удивленный и испытующий голос, от которого всякая ложь замирала на языке.
– Нравится тебе в пехоте?
– Очень нравится, папа!
– А твоя лошадь?
– Я привез ее с собой, папа!
– Часто ездишь?
– Нет, редко, папа.
– Не любишь?
– Нет, я никогда не любил, папа.
– Перестань с этим «папа», – внезапно перебил его господин фон Тротта. – Ты уже достаточно взрослый. И теперь каникулы у меня.
Они поехали в город.
– Ну, здесь совсем уж не так дико! – заметил окружной начальник. – Развлекаются здесь как-нибудь?
– Очень много, – сказал Карл Йозеф. – У графа Хойницкого. Там бывает весь свет. Ты увидишь его. Мне он очень приятен.
– Значит, это первый друг, который у тебя когда-либо был?
– Полковой врач Макс Демант тоже был моим другом, – возразил Карл Йозеф. – Вот твоя комната, папа! – сказал он. – Товарищи живут рядом и поднимают иногда шум по ночам. Но другой гостиницы нет. Да и они возьмут себя в руки на то время, что ты здесь пробудешь!
– Не существенно! Не существенно! – пробормотал окружной начальник. Он вынул из чемодана круглую жестяную коробку и показал ее Карлу Йозефу. – Тут какой-то корень, будто бы помогающий от болотной лихорадки. Жак посылает его тебе!
– Что он поделывает?
– Он уже там! – окружной начальник показал на потолок.
– Он уже там! – повторил лейтенант.
Господину фон Тротта показалось, что это произнес какой-то старый человек. У сына, должно быть, много тайн. Отцу они неизвестны. Говорят: «отец», «сын», но между ними лежат многие годы, высокие горы! И о Карле Йозефе знаешь не намного больше, чем о другом каком-нибудь лейтенанте. Он поступил в кавалерию, перевелся в пехоту и теперь носит зеленые обшлага егерей вместо красных обшлагов драгунов. Больше он ничего о нем не знает. Видимо, начинается старость и ты уже больше не принадлежишь целиком службе и дому! Ты принадлежишь Жаку и Карлу Йозефу. И перевозишь окаменевший, обветренный корень от одного к другому.
Окружной начальник, все еще склоненный над чемоданом, открыл рот. Он говорил в чемодан, как говорят в разверстую могилу. Но сказал не как хотел: «Я люблю тебя, мой сын!» – а: «Он умер легко!»
