Может и самой что-то написать? Только что и чем?
В надежде найти что-то чем можно было бы оставить напоминание, внимание пало на угольки. Писать ими сложно, да и неудобно. В попытках поудобнее взяться за один такой, на Олю снизошло печальное озарение.
Чем я занимаюсь вообще? У меня Тоня одна больная лежит, а я тут каракули всякие принялась рисовать. Вот дура!
С долей злости она швырнула уголь об стену.
Зимой быстро темнеет. Луна, следуя своей природе, спокойно убывала, ночь обещала окутать всё густой мглой. Оля схватила охапку старых мешков в намерении накрыть рубку. Порыв ветра ударил в лицо. Вновь пошёл снег. Оля пощурилась, но вдруг расплылась в глупой улыбке, когда щёки и нос покраснели от холода. Белые крупные хлопья медленно опускались на землю.
Вслед за открывшейся дверью, нос, а затем и лёгкие наполнились тёплым воздухом. Тоня проснулась, дыхание её было тяжёлым, но спокойным. Оля же принялась затыкать мешками щели в избе, в попытках немного утеплить ночлег.
— Как ты? Всё чихаешь?
— Неа, — Тоня помотала головой из стороны в сторону.
— Может пить хочешь?
— …
— Хорошо, сейчас закончу и ляжем спать, — протяжный зевок наполнил комнату.
Последние поленья полетели в буржуйку, набив её до отказа. Должно хватить на часов шесть, так Оля во всяком случае думала, что не было далеко от правды. Рубашка, отягощающая тело, висела теперь на стуле, а тяжелые берцы, ранее сковывающие нежные девичьи суставы, убраны под кровать, где уже лежали ботинки Тони. На ногах остались только шерстяные потные носки, которым, благо, была замена.
— Оль, а тебе страшно?
— Мне? — Оля задумалась, держа в руках один носок. — Да нет, ничего конкретного.
— Понятно, а мне страшно…
— Ну, чего так раскисла, всё будет хорошо, не в первый раз же болеешь!
— Но мы же совсем одни. Никого нет. И дядя Миша там остался совсем один. Мне страшно, — Тоня спряталась под одеяло. — Я не понимаю. Мама, папа. Когда я болела все были рядом. Все. А сейчас никого, никого нет и не будет.
— Тоня, Тонюша, ну ты чего? Я же тут, всё хорошо, Тося, — Оля залезла в кровать.
— Почему? Сначала мама с папой, а что, если и тебя не будет?
— Тише, ну чего же ты? Всё хорошо, всё будет хорошо, не волнуйся. Доберёмся, узнаем всё. Вернёмся. Всё будет хорошо, и у Миши, и у нас, всё будет в порядке, — Оля нежно прикасалась к солнышку у Тони на голове.
Девчонки лежали так в тишине ещё долго.
— Не уходи от меня так, пожалуйста, мне страшно.
— Никогда не уйду, не бойся. Извини, что так напугала, — Оля уткнулась ей носом в макушку.
— Ты обещаешь? — Тоня подняла на неё зарёванный, но такой серьёзный взгляд.
— Конечно обещаю, — Оля вытерла ей слёзы. — Ну, что, будем спать?
— Обними меня.
— Конечно, — с облегчением вздохнула Оля.
Рассохшиеся ставни дрожали под порывами ветра. Подложенные Олей мешки делали звук намного мягче и тише, отчего он скорее был похож на похлопывания по старому пыльному ковру. Сквозняк больше не тревожил. Старая чёрная буржуйка стояла в метре от кровати, её тепла вполне хватало этой ночью. Дрова внутри мерно и едва слышно трещали.
Оле не спалось сейчас. Каждый день вспоминала слова Миши, пускай с трудом, возложила на себя весь груз ответственности, хотела быть достойным человеком, по крайней мере для младшей. Продолжала смотреть на подругу тяжёлым взглядом. Из тонкой щели в печке на потолок падали лучики света, которые и сам дрожали, подобно языкам пламени в костре.
И ты не знаешь куда деваться, да, огонёк? И всё-таки дура. Завтра такой тяжёлый день, да и ехать вперёд, пока Тоня не выздоровеет, нельзя. И как тут жили люди? Сложно представить. Кто тут спал, что делал? Ещё и женщина с ружьём. Вдруг она бродит где-то тут, по лесу? Забавно. Пугает немногочисленных путников. Этакая страшилка, только вместо лешего какая-то сумасшедшая. С лешим-то хоть договориться можно. И тоня такая маленькая, комочек любви прям. Громкая всё время, неугомонная, а сейчас спит спокойно, толком даже не разделась, но так хотя бы теплее.
Глаза постепенно смыкались, Оля зевнула, чуть поёрничала головой.
— Пора бы и мне спать.
Сны стали редкостью. В мире, где нужно выживать, где каждый новый поворот может быть потенциально последним, нет места спокойствию. Голова, уставшая и раздираемая переживаниями, уже не способна была выдать даже кадра такой желанной и счастливой жизни, прошлой или будущей — неважно. Но эта ночь была другой. Оля улыбалась.
Походы семьёй в магазин, поездки в деревню, покупка нового платья и разных безделушек. Пушистая, полосатая уличная кошка. Отец показывает автомобильный двигатель в мастерской. С мамой в выходные в кино или театре. Но, как и тогда, это были смутные воспоминания, скорее похожие на сказку. Казалось, что память играла с Олей, но может, старалась изо всех сил, чтобы восстановить пробелы в самой себе. Старые фото заменялись новой плёнкой. Городские улицы сменились шумом резвого двигателя, видами проносящихся сельских автобусных остановок, поваленным посреди дороги тополем, ощущением грязных, маслянистых патронов на пальцах, пищащим жуком-усачом, увиденным ими летом, и мягкой улыбкой.
