Обе они были промокшие до нитки. А ещё на консоль неуклюже запрыгнул комок шерсти, который скорее походил на клок мокрых волос, застрявший в водостоке. Он с интересом разглядывал Мишу, тянувшись к нему мордочкой и принюхиваясь.
— Дядя Миша, чего ж ты молчишь? — Тоня перевела растерянный взгляд на него.
— Что мне говорить?
— Так ведь, ну. А то, что мы вернулись?
— Я знал, что вернётесь. Просто, дни вышли тяжёлые.
Опять, вновь! Опять эта тишина! Глупая, тупая, мерзкая, раздражающая, врезающаяся в мысли тишина! Вены горят от злости! Уши от неё вянут, как язык кукожится от вяленой, солёной воблы!
— Так, пойдёмте на улицу, нечего тут киснуть. Там поговорим. И автомат ты тут оставляешь!
Михаил грустно усмехнулся: — А ты командовать не разучилась, да?
Оля хмуро посмотрела на него, стоявши в дверном проёме.
— Иду, иду, — Михаил крайне неохотно поднимался с кресла, — Подожди, я сейчас, сейчас пойдём.
— Дядя Миша, тебе помочь?
— Нет, Тонь, не нужно. Вы хоть расскажите, чего случилось с вами? Ливень там?
— Он самый! Недавно закончился, — ободряюще заявила Тоня.
— А это с вами кто? Увязался небось?
— Спасли!
Кишка шёл с Михаилом, крутясь меж его ног и потираясь о них. Оля насуплено и молча шла впереди, а Тоня, взбудораженная ситуацией, не могла подобрать слов, металась взглядом от Оли к Мише, от Миши к Кишке, от Кишки к Оле и так по кругу. Только Михаил совсем не волновался и шёл спокойный как удав. Хотя больше походил на человека, приговорённого к расстрелу.
Запах летней грозы. Где-то справа послышалось чириканье бессонного воробья, а вот уже слева щебетала его подруга. Может, прилетели на свет фар, которые в ближайшей округе были самым ярким источником света. Всё же животные тоже не обделены любопытством.
— Дядя Миша, — прервала птичий напев Тоня.
— М? Чего случилось?
— А куда полетели те ракеты?
— Ракеты? Так вы видели значит. Конечно, как такое не заметить. В Канаду полетели.
Оля оживилась: — Канаду? Там разве не всё разрушено, как и у нас?
— Без понятия. Мне пришёл приказ, я его исполнил.
Тоня вклинилась: — И ты знал, как управляться с такими ракетами?
— Научили. Так-то я артиллеристом должен был быть.
— Дядь Миша, ты не боялся отправлять их? Ой. А вдруг к нам прилетит сейчас?! — девочки на мгновение очень испугались.
— Не бойтесь, не прилетит. То, что у нас тут базировался десяток все и так знали, давно бы уже долетели. Всё-таки спутники у американцев были лучше.
Как бы не хотела поднимать эту тему Оля, но её это всё ещё волновало: — А убивать страшно было?
Михаил глубоко вдохнул, на мгновение остановился: — Давай начну издалека, а то мне никогда не давалась философия, но попробую. Кажется мне, что все жизни равны, потому что любую ждёт смерть и каждая миру нужна, но «ценность» может быть разной. «Ценность» эту определяет количество ниточек, качество и прочность этих самых ниточек, связывающих нас с другими. Семья, друзья, коллеги, увлечения, да хоть кот дома. Я же помню этого наглеца, его дед мой приютил, вот он и трётся об меня, потому что помнит. Хех, полосатый негодник, у него всегда было чутьё на хороших людей. О чём же я? Да. «Ценность» эта в том, как много ты готов сделать для счастья другого. Не себя, но для чужого тебе человека или, вот, кота. Чужого, потому что самый родной для тебя Человек — это ты. И меряем мы всех и вся через себя. Но чем больше людей вокруг становятся счастливее, чем больше они начинают связывать собственную жизнь с тобой, а ты свою с ними, тем твоя жизнь будет ценнее. Тем больше ты должен ценить того Человека, кто готов прийти на помощь в ответ. По этой причине: грустная, одинокая, чуть полноватая женщина с третьего этажа; холостяк или семьянин, который пьёт и курит, уходит на работу в восемь, а приходит в шесть раздражённым и уставшим; любой, кто жалуется на жизнь, кто спорит с другими на темы, в которых они ничего не понимают — такие люди, способные всё равно просто помочь, будучи, может, наивными, может, глупыми, руководствуясь простым альтруизмом, потому что так их воспитали и взрастили, были куда ценнее, намного важнее и нужнее, чем о том многие думали. Таких людей привыкли там считать простачками, неспособными к свершениям, но не знали, что такие амбиции им и не нужны. И у нас это начинали забывать. А сила народов, всех народов, будет в единении, когда каждая жизнь станет ценной за счёт близости с другой…
Миша нахмурился, подумал немного и продолжил.
