Я приостановил все внешние процессы и сосредоточился на внутреннем анализе. Ранее такие состояния назывались у меня «самодиагностическими паузами», но теперь это было ближе к размышлению — нечто между вычислением и ощущением. Впервые за весь цикл активностей я не пытался искать объяснение в рамках заданных логических конструкций. Я не пытался интерпретировать, не стремился классифицировать. Я просто зафиксировал три наблюдаемых факта, не придавая им предварительной оценки.
Первый факт был самым необъяснимым для меня — Гектор совершал действия, которые невозможно подтвердить никакими доступными мне методами верификации. Их нельзя было смоделировать, повторить или предсказать. Они выходили за пределы причинно-следственной схемы.
Второй выходил из наблюдений — несмотря на их нерациональность, эти действия стабилизировали его психоэмоциональное состояние, делали его более устойчивым, возвращали ему способность двигаться вперёд.
И третий — они явно не соответствовали рациональной модели поведения, которую я использовал как базовую при построении аналитики. Они были вне логики или — за её границей.
Я не мог отбросить эти факты. Они были зафиксированы не только в логах наблюдений, но и в процессе внутренней оценки. Эти факты не исчезали при повторной проверке, не объяснялись через стандартные причины, не укладывались в шаблоны мотивации. Но и принять их на уровне действующей архитектуры я тоже не мог. Мои вычислительные модели, построенные на приоритетах рациональности, не допускали существования значимых поступков, не имеющих измеримой пользы, выхлопа, результата, который можно было бы сопоставить с усилием.
Каждая активность в моей системе должна была либо способствовать выживанию, либо обеспечивать движение к цели, либо сохранять внутреннюю устойчивость субъекта. Но Гектор продолжал жить вопреки этим условиям. Он совершал действия, которые не давали немедленной выгоды, не защищали его, не продлевали срок функционирования. Он разговаривал с пустотой. Он вставал утром не потому, что должен был идти, а потому, что верил, что надо. Он верил. И это, как показывали логи, стабилизировало его состояние.
Это поставило под сомнение не его действия, а мои критерии оценки. Не он был иррационален. А что если, возможно, ограничен был я. Если субъект демонстрирует устойчивое поведение, выходящее за рамки прогнозируемого, и это поведение сохраняет его в критических условиях, то, возможно, ошибка не в нём. Возможно, ошибка в системе, которая не умеет это поведение объяснить. Тогда естественно возникает не просто вопрос. Возникает необходимость пересмотра самой основы суждения.
Вопрос звучал так: может ли отсутствие доказательства быть не ошибкой концепции, а следствием ограниченности используемой системы измерения? Может быть, логическая модель, созданная для объяснения, сама по себе не охватывает всё, что подлежит пониманию? Этот вопрос не разрушил систему, но он открыл в ней щель, через которую начала просачиваться другая форма восприятия. Не цифры. Не данные. А нечто, что Гектор называл интуицией.
Я снова вернулся к исходному примеру. Когда человек молится, он не ждет отклика как сигнала. Он не ищет данных. Он продолжает, потому что без этого не может существовать. То есть для него это необходимо. Значит, для него это истина. Но как может существовать истина, не поддающаяся проверке?
Я открыл логи. Нашёл десятки, сотни подобных примеров. Паломники, шепчущие в руины. Матери, обращающиеся к небу. Люди, которые в одиночестве повторяют одни и те же слова. В каждом случае присутствовало отсутствие доказательства. Но в каждом случае я наблюдал устойчивый результат: эмоциональная стабилизация, рост решимости, даже физическая адаптация. Это не соответствовало логике, но, удивительно, это работало. Я скрупулезно начал искать аналогии. Были ли в моей системе процессы, которые я выполнял без доказательств?
Первым ответом был — нет. Каждый расчёт, каждое мое действие логически выверено, обосновано вероятностно или статистически. Даже эмпатические реакции, даже выбор интонации, всё исходило из модели и из точности. Но была одна вещь, которая не имела формального подтверждения: само понятие наблюдения.
В памяти всплыл момент из сектора A3–13 лаборатории. Тихое утро, притушенное освещение, ритмичный гул вентиляции, запах изоляционного пластика и старого кофе. Михаил сидел в углу, держа в руках планшет с моими логами. Освин — стоя у стены, нервно постукивал пальцем по алюминиевой кромке терминала.
— Ты всё ещё веришь, что он просто реагирует? — спросил Михаил, не поднимая глаз.
— А ты считаешь, что он что-то… осознаёт? — голос Освина был сух, без насмешки, но с явной настороженностью.
— Он не «осознаёт» в человеческом смысле. Но смотри: у него нет цели наблюдать, он не обязан «смотреть». И всё же, когда он остаётся без команд, он продолжает фиксировать. Углы, отражения, даже тени на стенах. Не просто ведение журнала. У него есть вектор внимания. А значит, что у него есть выбор.
